Шолохов. Незаконный

Далее идут «Пётр Первый» Алексея Толстого, «Цусима» Новикова-Прибоя, «Пушкин» Тынянова, «Цемент» Гладкова, «Одиночество» Вирты, «Города и годы» Федина, «Разин Степан» Чапыгина, «Капитальный ремонт» Соболева, «Солнечный город» Ильенкова, «Белеет парус одинокий» Катаева, «Золотой телёнок» Ильфа и Петрова, «Ташкент – город хлебный» Неверова, «Кара-Бугаз» Паустовского, «Севастополь» Малышкина, «Лесозавод» Караваевой, «Юноша» Левина, «Педагогическая поэма» Макаренко, «Дневник Кости Рябцева» Огнева, «Гидроцентраль» Шагинян, «День второй» Эренбурга, «Доменная печь» Ляшко, «Я люблю» Авдеенко, и… рассказы Зощенко.

Иерархия предпочтений советской пропаганды в 1937 году весьма занимательна: перед нами, смешавшись, идут друг за другом ряд идеологизированных и впоследствии забытых текстов и – ряд шедевров. Причём вторых больше. 1937 год демонстрировал наличие колоссальных достижений в советской литературе. Но впереди списка всё равно находился Шолохов.

Газета «Правда» оповестила о его выдвижении в номере от 29 октября. Рядом с заметкой о Шолохове размещались объявления о выдвижении кандидатами в депутаты командарма Семёна Тимошенко и командарма Павла Дыбенко.

Демьяна Бедного среди кандидатов не оказалось.

Серафимовича – не оказалось.

Панфёрова и Гладкова – не оказалось.

И этого, как его, Феоктиста Березовского – тем более не оказалось.

Даже Фадеева с Леоновым – и тех не позвали, хотя они почти дотягивали по статусу и литературному признанию до шолоховского уровня.

Выдвижение Шолохова и Толстого явственно говорило о разочаровании Сталина в достижениях пролетарской, рабочей, навязчиво партийной литературы.

Выборы стали триумфом «попутчиков». Толстой к ним принадлежал безусловно и был за это неоднократно критикуем. Принадлежность Шолохова к пролетарской литературе была формальной: в среде РАППа, пока эта организация была в силе, его иронически именовали «рапповским попутчиком».

При этом Шолохов и Толстой были не просто «попутчики». Шолохов, как сообщали в доносах, имел сомнительное происхождение и что-то вечно путал про отца и отчима. Спасало его лишь то, что в момент Вёшенского восстания он был ещё подростком, а то б спросили посерьёзней.

Толстой же – вообще эмигрант! Бежал от революции! В открытом, 1922 года, письме Николаю Чайковскому Толстой не скрывал: «В эпоху великой борьбы белых и красных я был на стороне белых. Я ненавидел большевиков физически».

В тридцатые в библиотеках Парижа, Праги и прочих центров русской эмиграции самыми популярными по количеству запросов становились в год изданий очередные части «Тихого Дона» и «Петра Первого». Сталин и об этом был осведомлён, но выводы делал самые неожиданные.