Шолохов. Незаконный

Я Вас об этом предупреждаю, и Вам необходимо немедленно уехать из Вёшенской. Я сам погибну, но Вас никогда не убью».

Шолохов позвал Лугового, показал письмо.

Помолчали. Покурили. Ещё помолчали.

– Погорелов не обманывал тебя. Гречухин занялся ровно тем же, что и все предыдущие. Сначала они придумали этот заговор донских, кубанских и всех прочих казаков с тобой во главе. Но заговор не получился: Погорелов так и не приехал сюда. Что-то пошло у них наперекосяк. Теперь они просто хотят тебя убить. Чтоб ничего не вскрылось в их затеях, как в прежние разы.

– Едем в Москву, – ответил Шолохов.

К вечеру Луговой вернулся к Шолохову. Вышли оба во двор: подтянутые, с личным оружием. Анастасия Даниловна, Мария Петровна и Пётр Яковлевич смотрели на мужчин со смешанными чувствами. Всякое бывало, но вооружённым Миша в Москву ещё не ездил.

Луговой: «Всю дорогу… он молчал, курил. Иногда говорил: “Вот подлецы”».

Если б их остановили – они бы приняли бой. Оба стреляли хорошо, но Шолохов – лучше.

Поехали не в Миллерово, где их точно ждали, а в Михайловку Сталинградской области. Там начиналось ведомство местного НКВД, и ростовские туда не лезли.

«Сюжет… вот так сюжет…» – мог думать Шолохов. Как у Мелехова с Астаховым, только навыворот. Словно ты из одного своего романа в другой переходишь, а потом обратно.

Вспоминает дочь, Светлана Михайловна.

«Едва отец уехал, тут же вскорости к нам постучали в окно.

Мама подошла к окну, дверь побоялась открыть и спрашивает:

Это был Анатолий Виделин. И с ним ещё двое неизвестных.

– Марь Петровна, Михаил Александрович дома? – спросил Виделин.

Светлана Михайловна: «Детская рядом – и я всё слышу.

– Они вот с Павлом уехали на охоту и до сих пор не вернулись – я сама беспокоюсь.

– А куда они поехали?

– Как обычно – в Келью.

Келья – глубокий овраг между Каргинской и Кружилиным. Туда, действительно, отец ездил на охоту. И нас с собой таскал».

Виделин потоптался у окна и ушёл вместе со своими спутниками.

Въехали в Москву на следующий день.

Столица была осенней, прекрасной, мрачной.

Остановились в «Национале». Те, кого обязали прослушивать Шолохова, тут же, достав тетради, включились в его номер и в номер Лугового.

Шолохов отнёс в кремлёвскую приёмную записку:

Приехал к Вам с большой нуждой. Примите меня на несколько минут. Очень прошу.

На другой день с утра ждали, что вот-вот вызовут. Но минул день, и никто не позвонил. Затем второй, третий…

Ждали шесть дней. Все истомились.

Луговой: «Как могла обернуться вся эта стряпня, было неизвестно».

Шолохов подумывал – а не арестуют ли прямо здесь?

Вроде не должны: ведь записку Сталину написал. Не решатся. Разве что застрелят, когда за сигаретами выйдет.