Шолохов. Незаконный

В течение войны множество писателей и других деятелей культуры последуют шолоховскому примеру.

«Ключи от Берлина уже бывали в руках русских военачальников», – скажет Шолохов на первом же, 23 июня, митинге в Вёшенской. Он воспринял происходящее не только как нагрянувшую беду, огромности которой, увы, не представлял тогда никто, но и как продолжение работы по сшивке времён: пришло время восстановленному в правах казачеству напомнить о прежних своих ратных победах.

Очерк «На Дону», над которым Шолохов работал в Вёшенской в первую неделю войны, 4 июля опубликует «Правда». Там появляется архетипический донской всадник – казак как таковой: «Всадник сворачивает в рожь и тотчас исчезает: не видно лошади, не видно белой рубашки всадника, только околыш казачьей фуражки…»

Это донское воинство возвращается к извечной своей работе.

Собеседник Шолохова, старый донец, говорит: «Что будет, когда покличут на фронт нас – бывалых, какие три войны сломали? Рубить будем до самых узелков, какие им, сукиным сынам, повитухи завязывали!» Три войны: Русско-японская, донцы воевали и там, Первая мировая, Гражданская. И есть твёрдое ощущение, что, говоря о Гражданской, Шолохов имел в виду воевавших за обе стороны. Новую войну он видел как возможность великого всенародного примирения, когда снимутся все прежние явные или надуманные вины. Когда Григорий Пантелеевич Мелехов будет прощён навсегда.

И вот старый донец на страницах «Правды» говорит: «…вспомнил за германскую войну, а мне довелось на ней до конца прослужить, вспомнил про то, как врагов рубил… Восьмерых вот этой рукой пришлось уложить, и всё в атаках. – Казак смущённо улыбается, вполголоса говорит: – Теперь об этом можно вслух сказать, раньше-то всё стеснялся… Двух Георгиев и три медали заслужил. Не зря же мне их вешали?»

Слава казачества, служившего своему Отечеству, поругана быть не может: вот на чём настаивает Шолохов.

«И вот лежу ночью, об прошлой войне вспоминаю, и пришло на ум: когда-то давно в газетке читал, что Гитлер будто тоже на войне германской был. И такая горькая досада меня за сердце взяла, что я ажник привстал на кровати и вслух говорю: “Что же он мне тогда из этих восьмерых под руку не попался?! Раз махнуть – и свернулся бы надвое!” А жена спросонок спрашивает: “Ты об ком это горюешь?” – “Об Гитлере”, – говорю ей…»

Вёшенский житель Владимир Бондаренко вспоминал о тех же днях: «По дороге догнал старика-колхозника, который на волах вёз бочку воды для участников воскресников. Дед не знал меня, я не знал его. Поздоровались. Старик спросил, куда я иду, и предложил сесть к нему на арбу. Сразу же, конечно, завязался разговор о войне.

– Вот я говорю своим товарищам-старикам: каков бы ни был плохой родной отец, а он всё же дороже любого отчима.