След бури

Убить, раздавить, чтобы избавиться от неё навсегда. Разве она этого не заслужила?

Но тогда чего заслужил он?

Тихо бормотали часовые снаружи. Скоро смена их поста, хоть сторожить здесь больше некого. Они ещё не знают. Но скоро будет знать весь дом. Может, надо было что-то сделать, придумать отговорку. Только в голове было пусто и гулко. И Кирилл всё никак не мог сдвинуться с места.

Послышались негромкие шаркающие шаги и женский голос. Ответ стражников. Тишина. Дверь скрипнула, и в светлицу вошла служанка Гесты — Тора. Она долго и растерянно переводила взгляд с тела девушки на Кирилла и обратно, будто всё не могла никак поверить в то, что произошло.

Очнувшись, она с прытью, которой сложно было ожидать от старухи, подбежала к Гесте, откинула рубашку с её лица и отпрянула, вскрикнув.

— Что ж ты сделал, окаянный?! — Тора завыла и наклонилась к подопечной, гладя её по лицу. — Девочка моя, как же так?

Следующие её слова слились в неразборчивые причитания. Старуха прижимала Гесту к груди и раскачивалась взад-вперёд. Кирилл глубоко вдохнул и встал, будто скинул невидимые оковы.

— Она сама до этого довела, — произнёс он ледяным тоном и направился к двери.

 — Подготовьте её к погребению.

Он чувствовал спиной поражённый взгляд Торы, но не обернулся ни разу.

Во дворе догорала крада, сложенная, как и заведено у верегов — в виде лодьи. Писарь ушёл, оставив на столе Кирилла готовое письмо к Ингвальду. Без лишних подробностей там говорилось о том, что Геста умерла и была предана сожжению на ритуальном костре в Кирияте. Везти тело на Медвежий утёс, когда Нейра покрыта льдом, слишком долго. Поэтому Кирилл взял на себя эту скорбную обязанность.

Каждое слово письма сквозило фальшью — он знал это.

Знал ещё, что Тора всё расскажет конунгу, как есть. А стращать служанку и утаивать то, что случилось, Кирилл не хотел. Это было первое письмо Ингвальду за все три зимы, что Геста прожила в Кирияте. И в нём говорилось о смерти единственной дочери правителя Медвежьего утёса. Дочери, которая, может, и была для отца только средством скрепить союз с князем соседних земель, но которую он, наверняка, любил. Родная кровь.

В доме шептались. И Кирилл хотел бы заткнуть всем рты, но это ничего не изменит. Только Асташ предупредил всех, чтобы сор не выносили из избы, иначе тому, кто это сделает, будет худо.

Домашние, кажется, поняли, но между собой толковать всё равно продолжали. Кто-то осторожно корил Кирилла за несдержанность. Кто-то говорил, что Геста того заслужила: слишком долго пила кровь правителя и всех вокруг. Да и к тому же — страшное дело! — приказала убить Вигена, которого домашние всегда уважали. Вот и поплатилась. Кирилл знал всё, о чём они судачили — Асташ несколько раз за день приходил и докладывал об этом — но ему было всё равно.