Смерть на Ниле. Причуда мертвеца

— Так — что? — повторила она тем же нелюбезным тоном.

Следя за своими словами, Пуаро говорил медленно:

— Я могу задать вам некоторые вопросы, мадемуазель, но я ни минуты не сомневаюсь в том, что вы откажетесь отвечать.

— Тогда зачем было тащить меня сюда?

Пуаро погладил пальцем деревянный поручень.

— Вы привыкли, мадемуазель, сами нести свое бремя. Но вы можете надорваться. Нагрузка чрезмерна. Для вас, мадемуазель, она уже чрезмерна.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Розали.

— Я говорю правду, мадемуазель, простую и неприглядную правду. Давайте назовем вещи своими именами — просто и ясно: ваша мать пьет, мадемуазель.

Розали не отвечала. Она открыла рот, закрыла — казалось, она потеряла дар речи.

— Я прав, не так ли?

— Конечно, правы, — пылко заговорила Розали, — а я дура, что не сказала сразу! Но я не хотела, чтобы все знали. Пошли бы разговоры. И уж совсем глупость... такая глупость, что...

— Такая глупость, что вас вынуждены были заподозрить в убийстве? — договорил Пуаро.

Розали кивнула. Снова ее прорвало:

— Я так старалась, чтобы никто не знал... Ведь это даже не ее вина. Ее выбили из колеи. Ее книги не расходятся.

Всем надоел этот дешевый сексуальный бред... Это мучило ее, страшно мучило. И тогда она... начала пить. Я долго не могла понять, почему она такая странная. А когда поняла, пыталась остановить. Какое-то время она держится, потом — все сначала: скандалы с людьми, ссоры. Ужас! — Она передернула плечами. — Надо было все время караулить ее — чтобы удержать... А потом... потом появилась неприязнь ко мне. Она настроилась против меня. Еще немного, и она меня возненавидит...

Она резко одернула его:

— Не жалейте меня. Не сочувствуйте.

Так мне проще. — И она тяжело, всем изболевшимся сердцем, вздохнула: — Как же я устала... Смертельно.

— Я знаю, — сказал Пуаро.

— Про меня ужас что думают: высокомерная, злая, со скверным характером. А что я могу? Быть приветливой? Я забыла, что это такое.

— Именно это я сказал: вы слишком долго несли свое бремя в одиночестве.

Розали медленно проговорила:

— Какое это облегчение — выговориться... Вы... вы всегда были добры ко мне, месье Пуаро. А я вам грубила.

Снова ее черты выразили подозрительность.

— А вы... вы всем расскажете? Наверное, вы должны, раз я выбросила за борт эти проклятые бутылки.

— Нет-нет, в этом нет необходимости. А нужно мне знать вот что: когда это было? В десять минут второго?

— Примерно — да. Точно не помню.

— Скажите мне теперь, мадемуазель: мадемуазель Ван Шуй-лер вас видела, а вы ее?

Розали покачала головой:

— Она говорит, что выглядывала из своей каюты.

— Вряд ли я могла ее увидеть. Я сначала поглядела вдоль палубы, потом на реку.

— А кого-нибудь вообще вы видели, когда глядели на палубу? Повисло молчание — долгое молчание.