Сначала было весело

– Вот и замечательно. Прошу в номера. Да не спешите, не толкайтесь, по одному заходим.

Балагуря и посмеиваясь – что-то сегодня вечно мрачный карлик в хорошем настроении, – он разводит узников по камерам.

Подняв халат, я накидываю его на плечи и стону от боли.

Живот заурчал, напоминая о своем существовании. Понимаю законность требования, но ничего поделать не могу. Остается притвориться, что разгрузочный день – это даже полезно.

Уткнувшись в подушку, я реву. И слезы такие жгучие, что кажется, задержись они в организме, выжгут все изнутри, оставив лишь пустую оболочку.

Два дня меня не трогают. На общественные работы берут других. Вольдемар тоже не показывается. Видимо, похмельные муки что-то там перемкнули в его мозгу, и интерес ко мне пропал.

Не то чтобы это меня расстраивало, надежда с помощью сынка Старухи выбраться на свободу стала после неудавшейся попытки побега иллюзорной, но покровительство обеспечивало некоторую защиту. Можно было не бояться, что карлик со мной потешит похоть. Да и плеть реже касалась кожи. Но одного воспоминания о прикосновениях и запахе Вольдемара хватает, чтобы комок поднялся к горлу и передернуло от отвращения.

Надеяться еще раз попробовать сбежать, напоив Вольдемара, не стоит. Уж очень подземный гений мамашу боится. А другого способа с его помощью попасть в комнату Мордоворота нет. Если бы я знала о системе вентиляции и о том, где находится вход в нее, я бы не вернулась несолоно хлебавши от запертых ворот, не убила бы Федора, а пробралась к вентиляционной шахте и, открутив решетку, полезла наружу. Однако теперь это неосуществимо, даже повторно добившись расположения Вольдемара. Остается Петр Евгеньевич по прозвищу Мордоворот.

От того, как я сижу и размышляю о способах добиться благосклонности надзирателей, на душе мерзко и тоскливо.

Всхлипнув, смахиваю с носа слезинку.

Когда я отсюда выберусь, постараюсь забыть все эту мерзость.

Главное сейчас – выжить и вырваться на свободу.

Решительно встав, вытираю рукавом глаза, натягиваю на лицо улыбку и приближаюсь к решетке.

По коридору, то и дело останавливаясь, чтобы прочитать пару строк, медленно движется Мордоворот.

Обхватив себя так, чтобы руки сжали груди, сделав более дерзкими, с волнующей ложбинкой между ними, поправляю халат, добиваясь некого намека на обнаженность. Виднеется краешек коричневого ореола соска, но не больше, сквозь разошедшиеся полы просматривается шелковистость внутренней поверхности бедра. Взгляд из-под ресниц. Замираю.

Надзиратель, приблизившись, обводит взглядом ближайшие камеры. Скользит по мне, но, не задержавшись, возвращается к раскрытой книге.

Губы шевелятся, беззвучно повторяя прочитанное.

Замерев неподвижно, томно вздыхаю и жду.