Сжигая запреты

– Ты трахалась с ним здесь? – высекает приглушенно.

Я захлебываюсь обидой и негодованием. Но не позволяю себе это демонстрировать. Выпрямляюсь только после того, как удается овладеть эмоциями.

– Конечно, Дань! – упирая руки в бока, ухмыляюсь прямо в его свирепое лицо. Он поджимает губы. Яростно стискивает челюсти. Пронзает меня пугающим, злым и расфокусированным взглядом. Но я не сдаюсь. Слишком велика моя собственная боль. – Сам ведь понимаешь, что ушли мы посреди ужина не для того, чтобы фильм смотреть.

Шатохин не отвечает.

Продолжая смотреть из-подо лба, тяжело дышит и молчит. С него натуральным образом течет. Он, должно быть, продрог до костей… А мне должно быть плевать на это! Откуда тогда это долбанутое желание: стереть с его бронзовой кожи всю эту влагу, зацеловать и согреть, пока она не восстановит свой природный жар?

Господи, спаси меня от этих мыслей! Умоляю!

– Больше не трахайся с ним, Марин. Ни с кем не трахайся.

Ничего не могу поделать, но щеки вдруг прогревает сумасшедшим смущением.

– Что? – выдыхаю инстинктивно. – Что это? Просьба или приказ, Дань?

По тону понять невозможно. Для просьбы он чересчур жесткий, а для приказа – слишком взволнованный.

– Прекращай, Марин. Остановись, сказал!

Помимо горячего чувства стыда, внутри вскипает возмущение. Выплескивая его, в очередной раз толкаю его в грудь.

– Не я это начала, Дань!

– Знаю… – шепчет, поймав и притиснув мои руки к мокрой рубашке. Я не могу смотреть ему в глаза. Столько там чувств, что пережить их невозможно. Но и отвернуться не могу. После сиплого вздоха Шатохин совсем уж странным тоном выдает нечто совершенно неожиданное: – Прости меня.

И меня снова разрывает на части.

После этого зажмуриваюсь. Морщусь. Вся сжимаюсь. Тело будто парализует, а Даня берет и прижимает к себе.

– Я очень жалею о том, что сделал, Марин… Клянусь, – наверное, впервые я слышу в серьезном и глухом голосе Шатохина столько эмоций. Осознанных. Сильных. Сокрушительных. – Пока мы были вместе… Марин, от твоего дня рождения и до того гребаного бара у меня никого не было. Клянусь, – каждое его слово будто нож, который легко и невыразимо мучительно входит в мое сердце. – Я хочу тебя обратно, Марин. Все, что у нас было, хочу… И даже больше, Марин.

– Зачем ты говоришь это? – выпаливаю раньше, чем получается распахнуть глаза. Смотрю на него, и хочется не просто плакать, а буквально биться в истерике. – Зачем?! Если мне плевать… Плевать мне, Дань! Я тебя никогда не прощу! Не прощу, ясно?! Не проси больше!!! И замуж я выйду за Никиту! И счастливой без тебя буду! Буду, Дань!

– Ни хрена, Марин! – расшатывает, наконец, и Шатохина. Очевидно, что дрожит не только от холода. Как минимум злость в нем еще бурлит. А с ней и другие чувства, которые я так сильно стараюсь не замечать.