Домик тетушки лжи

– Естественно, нет, сейчас начнем съемку!

– Но я уже съела овсянку!

– Это была репетиция, а теперь включим камеру.

– Мне придется опять давиться кашей?!

– Странное дело, – возмутился режиссер, – Ольга, между прочим, обещала, что все в доме будут нам помогать, и только на этом основании я дал ей роль, а теперь начинаются капризы!

Я притихла. Если у Зайки отнимут возможность появиться на экране, моя жизнь до скончания дней превратится в ад.

– Ладно, ладно, хорошо, согласна. Только, Ира, не клади больше так много!

Домработница кивнула и исчезла.

– Мотор! – завопил Борис.

Я изобразила идиотскую улыбку. Тут вдруг откуда-то сбоку появилась гримерша Валечка с непонятной черной табличкой в руке. Сунув деревяшку прямо мне под нос, баба проорала:

– «Отчий дом», дубль первый! – и оглушительно стукнула чем-то.

– Ой! – взвизгнула я.

– Стоп! – заорал режиссер. – Что еще?

– Ничего, я испугалась.

– Ладно, не дрейфь, это хлопушка, – ответил Борис, – так будут делать перед каждой сценой. Ведь не больно совсем, а?

И они с оператором противно заржали. Через пять минут ситуация повторилась.

– «Отчий дом», дубль один, – возвестила Валечка.

Я ощерилась, появилась Ирка.

– Овсянка, мадам!

Стараясь не поперхнуться, я заглотила геркулес.

– Снято, – возвестил режиссер.

– Не пойдет, – сообщил оператор и загадочно добавил: – Блики.

– Ну е-мое, – обозлился Борис, – ладно, еще разок.

– Опять! – в ужасе прошептала я, чувствуя, что сыта овсянкой на всю оставшуюся жизнь.

– Ладно, ладно, потом поспоришь, – заорал режиссер, – пошли!

Я вновь, давясь, проглотила содержимое тарелки.

– Не пойдет! – завопил Боря. – Где улыбка? И почему Ирка хихикает? Всех уволю, вон выгоню, прочь отправлю, идиоты! Не можете режиссерскую задачу реализовать, так и нечего на съемочную площадку лезть!"

"Я хотела было справедливо заметить, что совершенно не рвалась стать Шарон Стоун, разинула уже рот, но тут же его захлопнула. Каша плескалась в горле, и я побоялась, что сейчас выполню любимый трюк Хучика – тошнилки в столовой.

– Еще разок, – просвистел Борис, – аккуратно, четко, ну…

Говорят, если человека долго и упорно пытать, в какой-то момент он становится совершенно невосприимчив к боли. Организм, защищаясь, в отчаянии отключает все сигнальные системы. Вроде личность и жива, а рефлексы отсутствуют. Подобная штука приключилась со мной на шестом дубле. Кашу я проглотила играючи.

– Вот, – довольно сообщил Боря, – наконец. Всех дел-то было, чтобы геркулес скушать! Всем спасибо.

Я вырвалась из-за стола и осторожно пошла в холл. Овсянка колыхалась в носу, по-моему, она добралась до гайморовых пазух. Не в силах подняться на второй этаж, я доползла до гостевого туалета и склонилась над унитазом. Слов нет, чтобы описать мое самочувствие.