Todo negro

— Да ничего я не знаю! Сказали: «карантин». Я поверил: черножопые жрут всё подряд и обезьян трахают, а мир потом всякие эболы разгребает! Но кто-нибудь видел врачей? Да я вообще транзитом летел!..

Ли перешел на родной язык. По интонации было ясно: китаец от души кроет и Абуту, и всю Африку.

— Деньги. Они нас обворовывают! — на кровати привстала пожилая дама, которую Биркин сперва не приметил из-за свешенного со второго яруса одеяла. — Как в «Графе Монте-Кристо»! Продают воду, пищу и сигареты по баснословным ценам! Жиды!

— Фрау Клоппер! — возмутился Иезекиль. — Я бы попросил…

— Прости, Иззи, это фигура речи. Да и какой ты жид? Ты же чёрный… — фрау рассмеялась, но скорее нервно, чем весело.

— Не обращай внимания. — датчанин улыбнулся. — Дурацкие шутки хоть как-то скрашивают наше положение.

— А почему им просто не отпустить вас за деньги?

Биркин прикинул возможный размер выкупа. Если дело в банальном вымогательстве, то это намного лучше, чем «ответка» Лугаве лично ему. Значит, можно выбраться. А уж потом!..

— Вымогательство… это инициатива снизу. Охранникам надо кормить семьи. Волонтеры «Красного креста», возвращавшиеся из Танзании в Варшаву… — датчанин кивнул на парочку в углу. — Они для этого рыбка слишком мелкая, зато сам Лев Биркин! Да, я тебя узнал… Ты рыба уже слишком крупная. Не сходится.

— Херр Биркин? Вот, Иззи, как должен выглядеть настоящий еврей!..

Еду приносили раз в сутки. В лишенной окон комнате и без телефонов эти визиты были единственным способом следить за временем. Свет в комнате не выключался. Чтобы уснуть, приходилось сооружать балдахины из одеял — ни на что иное, впрочем, не пригодных. Нижних коек всем не хватало: спать приходилось по очереди.

Кормили лепешками с плесенью, но за деньги можно было попросить у охранников принести что-то съедобное из кафешек. В первые дни Биркин пытался уговорить тюремщиков продать ему телефон или хотя бы дать позвонить, но тщетно. Не получилось и разузнать хоть что-то о причинах задержания. Ахмет заметил, что эти свиньи не соблазнились даже его «Ролексом».

Дни тянулись однообразно. На второй неделе заключения Анджей предложил вырубить охрану, но датчанин резонно рассудил, что из аэропорта все равно не вырваться.

У Юстины слезы то и дело сменялись яростью. Она сперва жаловалась на неблагодарность черномазых ублюдков, которым приехала помогать, потом сетовала на Анджея, приобщившего её к дурацкой идее волонтерства. Затем била его кулаками в грудь и кричала на польском, после чего цикл повторялся.

— Я за свою жизнь понял одну вещь… — говорил ей датчанин. — Это приятно: мечтать вернуться назад. Представлять, как все исправляешь, не допускаешь ошибок. Только эти сладкие мечты — чушь. Стремясь изменить прошлое, ты теряешь настоящее.