Товарищ "Чума" (СИ)

Таким и башку, если что, легко можно развалить, если вдарить, как следует!

За позолоченным религиозным символом маячила широкая и бородатая рожа этакого здоровяка, облаченного в черную рясу, едва не трещавшую на его могучих плечах.

— Гребанный… аппарат… — просипел я, признав в здоровяке священнослужителя. — Никак… попа… принесло?

— Ага! — довольно произнес здоровяк, оглаживая густую и окладистую бороду иссиня черного цвета, которой он зарос, словно разбойник с большой дороги — по самые глаза.

— Может… договоримся… батюшка? — Я был обязан попробовать.

— Что, чует кошка, чьё мясо съела? — Довольно прогудел священнослужитель, разгибаясь и передавливая мою шею подошвой сапога еще сильнее. И без с того неважный доступ кислорода совсем прекратился. Я задохнулся, засучил сильнее и без того судорожно сокращающимися руками и ногами. Да что там — всем телом затрясся!

Сознание моё начало медленно затухать. И уже находясь «на грани», я почувствовал, как поп убрал ногу моей шеи и, подхватив за шкирку моё, почти бессознательное тело, куда-то неторопливо поволок, как мешок с дерьмом.

[1] Тяжёлая немецкая походная кухня так и не смогла избавиться от деревянных колёс, которые значительно затрудняли её передвижение в сельской местности, особенно в условиях советских раскисших деревенских дорог и воронок от снарядов. Иногда солдатам приходилось тянуть тяжёлую «трёхкотелку» вручную. Перейти на «резину» у немцев не получилось, из-за особенностей поддувал печи. Они были опущены так низко, что диаметр колёс уменьшить не представлялось возможным.

Поскольку до конца поп меня так и не придушил, то я пришёл в себя довольно быстро.

Очнулся я в каком-то темном помещении без окон, освещенном лишь одинокой горящей свечой, стоявшей на пошарпанном столе в дальнем от меня углу. Непереносимая боль прошла, только нещадно ломило все мышцы.

Но, так и должно быть. При судорожных припадках мышцы испытывают колоссальную нагрузку. А меня знатно так покорежило. Еще тупо пульсировала простреленная рука, но это для меня боль привычная, даже рядом не стоявшая с тем ужасом, который недавно пережить довелось.

Сопоставимая, разве что, со страданиями Акулинки — той старухи из моего времени, к которым мне довелось подключиться лишь на какое-то мгновение.

А в церкви я словно бы заживо горел, хотя никакого костра рядом не наблюдалось.

Я сидел в крепкой металлической клетке, в прутья которой были искусно «вплетены» кованые символы христианской веры — кресты, рыбы, и монограмма из двух скрещенных между собой букв «Х» и «Р»[1], по краям которых разместились уже «заграничные» «А» и «?», заключенные в круг.