Трепет. (не) его девочка

Носом утыкаюсь в его грудь, легкие передавливает и первые несколько секунд я не могу сделать вдох, а когда делаю, чувствую не только запах духов Рустама Довлатовича, которые я так ненавижу, но и другой аромат. Сладкий. Цветочный. Женский.

— Я еще ни разу не целовал тебя, Яна, — хрипит мужчина, потеревшись подбородком о мою щеку.

Я слегка отстраняюсь, упершись ладонями в грудь отчима. Мне нужно видеть его лицо, хоть в темноте сделать это довольно трудно, но все же я смотрю на него. Щека горит после соприкосновения с его подбородком, а легкие до сих пор скручивает от аромата женских духов, к которому теперь примешивается слабый запах алкоголя, идущий от мужчины.

— Думаю, с поцелуями и… со всем остальным ты неплохо справляешься без меня, — стараюсь, чтобы в голосе не звучало ни обиды, ни возмущения, несмотря на то, что именно эти эмоции сейчас во мне бушуют. Они мне самой не нравятся, и уж тем более, я не хочу, чтобы о них стало известно ему. С гордостью отмечаю, что мне удается не выдать свои чувства интонацией. Во всяком случае, мне так кажется. — Твоя рубашка пахнет женскими духами.

Скольжу взглядом по лицу Рустама Довлатовича и вижу, как уголок его губ дергается, словно он пытается сдержать улыбку.

— Тебя это беспокоит? — спрашивает мужчина, поднимает руку и проводит пальцами сквозь пряди моих волос, ощупывает их, накручивает и снова распускает.

— Н..нет, — практически сиплю, после чего обхватываю ладонями запястье мужчины. Хочу оттолкнуть, чтобы он не трогал мои волосы. Меня раздражает, что такие невинные касания рождают во мне вовсе не невинные чувства, которые мне не нужны. На удивление, Рустам Довлатович сразу отводит руку, не предпринимая попыток настоять на своем, но я рано радуюсь, потому что тут же его ладони ложатся на мою талию и сжимают.

— Ты хотела бы, чтобы сегодня я тебя целовал, Яна?

— Нет! Вовсе нет! — отвечаю уже тверже и отрицательно качаю головой.

Его лицо вдруг становится очень серьезным, брови сходятся на переносице, а большие пальцы сильнее вжимаются в мой живот, жар внутри которого делается почти болезненным и перемещается на бедра и в область промежности. Я закусываю губу, чтобы не выдать свое состояние. Мне стыдно за то, что я чувствую это.

— Я не хочу тебе навредить, Яна, — тихо произносит отчим и откидывает голову на спинку кресла, смотрит на меня, слегка прикрыв веки. — Не хочу, чтобы ты меня боялась. Того, что произошло утром, больше не должно повториться. Прости меня за эту слабость, девочка.

Он замолкает, а я продолжаю сидеть сверху на нем, не зная, что ему сказать, что ответить. Почему я продолжаю сидеть? Почему не встану и не убегу? Я понимаю, о чем он говорит. О своем срыве. О том, что случилось в душе и сразу после.