Ты ошибся с первенцем, дракон!

Это в других домах существуют волшебные датчики, реагирующие на приближение хозяев и открывающие перед ними все двери. Мы себе такую роскошь позволить не можем.

И дело вовсе не в деньгах. С этим, как раз, проблем не было.

Я заперла ворота и доехала до крыльца по засыпанной гравием аллее. Загонять «Матиз» в гараж не стала — слишком торопилась. Очень уж не мне нравилась нарастающая тревога в душе.

И, к сожалению, оказалась права.

На пороге меня ждала заплаканная Аля. Щечки мокрые от слез, в золотисто-янтарных глазках паника. Тонкие пальчики нервно теребят ткань домашнего голубого платьица с пояском и кружевным воротничком. Быстрый визуальный осмотр показал, что дочь цела, но что-то же расстроило ребенка!

— Мама! — разрыдалась Алина. — Дедушке плохо!

От этих слов у меня словно камень с души свалился — с моей девочкой всё в порядке! — и одновременно включился режим медсестры. «Дедушке» плохо бывает лишь в одном случае. На самом деле, конечно же, с пожилым человеком могло произойти всё что угодно, но практика и опыт шести лет жизни под одной крышей показали: конкретно этот представитель поколения «дедушек» здоров, бодр, полон сил и готов еще лет двести заниматься своей любимой научной деятельностью.

А ситуация под кодовым названием «Дедушке плохо» вполне обыденная, привычная и легко поддается исправлению.

Смущала лишь бурная реакция дочери.

Быть может, дело в упущенном времени? Ведь меня не было дома, когда хозяина усадьбы накрыл очередной приступ. Вдруг там уже всё настолько плохо, что дальше просто некуда?

Я бросилась вглубь дома, в кабинет ученого.

— Нет! Мама! Он в столовой!

Подкорректировала курс и направление.

Дом у нас, по меркам Столицы, небольшой. Две спальни и детская на втором этаже, гостевая комната, кабинет и столовая с кухней на первом — по разные стороны от большого холла и лестницы наверх. Имелись еще и замечательные, удобные в техническом отношении санузлы, по одному на этаж, что в свое время не могло не радовать, когда лишний раз отходить от колыбельки со спящим младенцем казалось смерти подобным.

Икарт Кеттэльбрахт, ученый с мировым именем, последний представитель славного аристократического рода и человек, некогда приютивший чужеземную бродяжку, задыхался на полу столовой между столом и окном. Ветер раздувал занавески, обнажая кусочек голубого неба.

Лицо и шея дядюшки опухли, побагровели, пошли крупными пятнами, а из груди вырывались нехорошие хрипы.

Я упала перед ним на колени и привычно коснулась ладонью его горячей щеки. Можно было обойтись любой частью тела, но вот так, кожа к коже, было эффективнее всего.

Закатившиеся глазные яблоки Икарта сигналили, что дело совсем плохо и он почти потерял сознание. Подключаем крайние меры.