Укрой меня от замыслов коварных; Делирий; Возвращайтесь живыми!; Шанс на независимость

Третий безрукавочный верзила успел сделать только один шаг, а бита уже была направлена ему в нос.

– Не советую, – покачал головой Роман, ощутив поднявшийся внутри гнев. Сейчас он мог бы запросто закрыть сознание парня, сделать в памяти провал, заставить смеяться и плакать, но не стал этого делать. – Убирайся!

Мордоворот вздрогнул, мелко–мелко перебрал ногами на месте, так что ожившая Юна прыснула.

– Помоги им! – приказал Роман гулко. – Живо отсюда!

Оглушённые парни с трудом поднялись на ноги, мотая головами, и приятель повёл их со двора, поддерживая под руки.

Редкие прохожие во дворе с любопытством посмотрели на получивших отпор бандитов, на Романа.

Юна бросилась к нему, схватила за локоть.

Варсонофий, прищурясь, окинул его изучающе–ироническим взглядом.

– Не знал, что ты такой мастер рукопашки.

Я тоже не знал, признался сам себе Роман.

– Благодарим, конечно, однако лучше бы ты не вмешивался. Они тебе впоследствии проходу не дадут.

– Ничего, переживу. Тот, с битой, был кодир…

– Я понял, – перебил его Варсонофий. – Мы поехали, и ты подумай о переезде. Геннадий разве не учил тебя «щучьему повелеванию»?

– Вот и надо было тихонько либо совсем никак.

Теперь–то уж что говорить. Пока.

Роман хотел возразить, что ФАГ в отношении парня с битой не сработал именно по причине его закодированности, но модератор избегал терминологии не зря, его домочадцы едва ли понимали, о чём идёт речь, и Роман промолчал.

Юна, садясь в машину, кинула на него взгляд, в котором лучилась такая отчаянная мольба – о с т а т ь с я, что он едва не махнул призывно рукой. Но стиснул зубы, сдержался, сунул руки в карманы и только проводил машину глазами.

В голове стоял туман сожаления, относящийся не к расставанию, а к его собственной оценке натуры: принимать правильные решения он не умел.

Снова пошёл мелкий дождь.

Роман вернулся домой, чувствуя себя одиноким. Он принял душ, полчаса медитировал, добрался до глубин памяти (перед глазами развернулись картины детства), но тоска не проходила (как говорил Геннадий Евгеньевич: тоска – это неясно сформулированная цель), и тогда он разозлился на себя так, что готов был немедленно позвонить Юне и сказать, что жить без неё не может. Остановила только мысль, что поспешно принятые решения никогда не бывают удачными.

Если в её чувствах можно было не сомневаться, то в себе он вовсе не был так уверен.

Даниэла не сказала последнего слова. К тому же ей нужен был надёжный человек, а не комплексующий интеллигент, нуждающийся в непрерывной опеке и поддержке, каким, по сути, был Роман, несмотря на всю его внешнюю уравновешенность. Его устраивала эта жизнь, когда ни за что отвечать не приходилось, да и за ошибки с него никто ничего не спрашивал. Какая женщина это выдержит? Даниэла не выдержала.