Успех

– Уважай старших, девчонка, а не то я проучу тебя, как часто раньше делал. – Он протянул Керри чашку. – Можно мне еще чаю?

– Сначала налью вашей племяннице первую, а потом уже вам вторую, – пообещала та со сладкой улыбкой, и он усмехнулся.

– Нельзя сказать, чтобы вы были очень любезной хозяйкой! Возможно, мне следует и вас взять на воспитание. Немножко светской любезности увеличивает очарование женщины.

– К совету эксперта всегда следует прислушаться. – Лиз удобно уселась на ручку дивана и взяла чашку. – Райан, перестань дразнить Керри и лучше помоги ей немного. У нее серьезные сомнения по поводу пьесы.

– Ну, мне не о чем особенно беспокоиться. Не могу сказать, что я вполне удовлетворена своей Ирой, но думаю, что смогу ее усовершенствовать. А Керри не уверена в Хармиане.

– Почему? – Райан смотрел на девушку теперь очень внимательно, покровительственный тон исчез. – Что вас тревожит?

– Все. – Она смотрела себе в чашку. Как жаль, что Лиз не предупредила ее, что заведет этот разговор. – Все как-то не так. Я делаю шаг сюда, поворачиваюсь туда и чувствую себя марионеткой, которую дергают за веревочки.

– Вы находите, что Уоррен неправильно трактует образ?

– Нет, – Керри помолчала, пытаясь разобраться в своих мыслях. – Все, что он предлагает, вполне обоснованно. Только в его доводах я не вижу… логики. – Она подняла глаза и неловко улыбнулась. – Это глупо звучит, да?

– Я так не нахожу, – он смотрел на нее задумчиво. – В чем, по-вашему, суть любой роли?

– А какими побуждениями руководствуется Хармиана? Что ею движет?

– Любовь? – сказала Керри после минутного колебания.

– Да, но к кому? К мужчине? К себе? К жизни, наконец?

– Нет, – сказала Керри с большей уверенностью, – к Клеопатре.

– Вот именно. Она порабощена – физически и эмоционально – своей царицей и госпожой. А характер у нее далеко не слабый. У нее есть мужество и честолюбие и достаточно ума. Достаточно, казалось бы, чтобы видеть, что представляет собой Клео.

– Вы имеете в виду – в начале?

Райан презрительно усмехнулся:

– Я имею в виду то, какова она есть и какой остается до конца – распутницей, стяжательницей и совершенно чуждой всякой жалости.

– О нет, неправда, – возбужденная Керри забыла на минуту, кто ее собеседник, – сначала – да, она именно такая. Но не после смерти Антония. Она убивает себя из-за любви.

– Она убивает себя, – хладнокровно возразил Райан, – потому, что ее гордость и тщеславие не позволяют ей смириться с унижением, уготованным ей Цезарем. Эта мысль приходила ей и раньше, но решимость она обретает только тогда, когда Долабелла подтверждает то, что ей уже подсказала интуиция.

– По-вашему, значит, она никогда не любила Антония по-настоящему. Он для нее просто еще один любовник?

– Разумеется, она его любила.