Вегетация

Что ж, кто-то обрастает щетиной, как зверь, а он — травой, как болотная кочка.

Натянув одежду на мокрое тело, Митя пошагал по тропе обратно. В лесу совсем стемнело, за кронами деревьев белой искрой вспыхивал и угасал месяц. Митя остановился. На тропе валялись миска, ложка и кружка — брошенные, будто кто-то решил, что больше они уже никогда ему не пригодятся. Митя озадаченно повертел головой и услышал неподалёку в чаще леса такой шум, словно там яростно трясли большой куст. И ещё услышал долгий хрип.

Митя ломанулся в заросли.

В смутной темноте, густо заплёсканной листвой деревьев, Митя еле разглядел зависшего в воздухе бьющегося человека. Это был Матушкин.

Матушкин залез на раскидистую липу, застегнул свой ремень на толстой ветке, изладил петлю, надел её на шею и соскользнул с ветки вниз. Он качался маятником на коротком ремне и молотил ногами по верхушкам папоротника; руками он вцепился в петлю на горле; его лицо почернело, а глаза жутко вытаращились. Он мог бы ухватиться за ветку над головой и подтянуться, чтобы спастись, но он не спасался. Он хрипел, задыхаясь, и умирал.

Митя белкой взвился на липу и метнулся на ветку с Матушкиным. Рыхлая селератная древесина не выдержала тяжести двух человек, и ветка с треском обломилась. Матушкин рухнул в пышные перья орляка, Митя — на него.

Хрип Матушкина перешёл в скулёж, потом в рыданья. Витюра ворочался в папоротнике, рвал его и подвывал, будто Митя отнял у него свободу:

— Отпусти, падла! Не хочу жить! Не хочу! Отпусти!..

Митя поднялся на ноги, за шкирку поднял болтающегося Матушкина и поволок сначала к тропе, потом к ручью. Там он несколько раз макнул Витюру мордой в воду и наконец выпихнул на бережок. Матушкин сел, хлюпая носом.

— Что с тобой? — спросил его Митя.

— Талка… — снова заплакал Матушкин. — Раненую прогнали… Я звоню — не отвечает… Что с ней?.. Я для неё… А она — Холодовского… Он сдох уже, а она про него… А я же всё ей… Лексеича прошу позвонить — посылает…

Митя понял безвыходность, в которую упёрся Матушкин, несчастный и всеми отвергнутый, понял его слепое отчаяние. Ему стало больно за Витюру.

— Всё равно так нельзя, Виктор, — сказал он.

Матушкин замотал головой, как от зубной боли:

— Не хочу жить… Повешусь… Одни сволочи вокруг…

— Послушай, Виктор, — Митя заговорил с Матушкиным, как с ребёнком, — ты же умный человек. Сильный. Надо преодолеть себя… Ну, не полюбила Наталья тебя — и ладно. Другая полюбит. У тебя ведь талант. Огромный талант. Ты так людей показываешь, что все изумляются. Ты — артист. Тебе в город надо. Там тебя оценят. Ты умеешь радость приносить…

Митя врал только наполовину. У Матушкина и вправду был талант. Он же, пожалуй, всех в бригаде изобразил или передразнил.