Вегетация

Маринка стояла рядом с Егором Лексеичем какая-то тусклая, понурая и уже не рыпалась занять важное место.

— Ты и командуй, Фудин, — подумав, решил Егор Лексеич.

А кого ещё назначить командиром? Сопляка Матушкина? Тупого Калдея?

— С Межгорья отзвонишься мне, усёк?

Груда оставленного снаряжения лежала возле железнодорожной насыпи. Маринка и Егор Лексеич смотрели, как мотолыга, изрыгая бризоловый дым, разворачивается и, качая кормой, бодро ползёт мимо капонира.

— У нас в запасе пара часиков на массу придавить, пока они с Межгорья кашу заварят, — сказал Егор Лексеич Маринке. — А потом будет и дельце.

— Поняла, — кивнула Маринка.

Егор Лексеич не спросил, почему она такая квёлая. Видно, есть причины. И у него тоже есть вопросики к Мухе. Но задавать их пока ещё рано.

Егор Лексеич постелил бушлат на травку помягче и лёг немного поспать, а Маринка тупо сидела на ящике с продуктами. Сияло солнце, ветер ворошил кусты, стрекотали кузнечики, над товарными вагонами носились птицы.

У неё, у Маринки, в этой командировке ничего не получилось. Никаким начальником дядь Гора её не поставил, никто не начал её уважать, Серёжку она оттолкнула, а Митька оказался хер знает кем… Вон там, в тоннеле, они вчера целовались… А ночью… А ночью она увидела в Митьке черты Харлея.

Там, в ночном лесу, её, Маринку, пробил ужас. Сейчас он уже развеялся, но что-то внутри ещё содрогалось. Она ведь ничего не знала о радиоактивном лесе, ничего не знала о его мутантах. И херня, что она трахалась с Бродягой. Совсем недавно она не отличала Бродяг от лешаков, не верила в клумбарей, не подозревала о Ведьмах… Не представляла, что лес может вынудить людей блуждать как слепых, что может убить целую бригаду, что может гонять стада чумоходов, как звериные стаи. А ещё он способен вылепить человека заново: способен зарастить раны мертвецу, вдохнуть жизнь в его тело, перекроить облик, вшить пришлую душу. Зачем это надо лесу? Никто не ответит.

Конечно, Митька не был чудовищем… Но и человеком тоже не был. Они, мутанты, все — как чужаки. А она, дебилка, не разобралась сразу… Чужаком для неё стал отец, но он давно опустился, и она не чуяла его лесного нутра. Ясно, что чужаком был Харлей, но он всегда был скотиной, и его лесную суть она считала просто грубостью… А Митька — он умный, культурный, даже добрый… И всё равно чужой. Ему не нужно ничего такого, что нужно ей, Маринке: не нужно удачи, превосходства, восхищения, счастья… Там, в ночном лесу, она увидела в Митьке не чудовище, а чужака, которому не было никакого дела до неё. По-настоящему она была нужна только Серёжке, а не Митьке и не дядь Горе.