Вегетация

Физиономия у него распухла от синяков и кровоподтёков.

— Позовёшь, когда надо будет, — сказал конвоир Мите. — Я недалеко.

Он вышел. Митя смотрел на брательника.

— Чё, поймали тебя? — хрипло спросил Серёга.

Митя выглядел не лучше его: грязный, бледный, одежда в крови.

— Не поймали, — устало возразил он. — Я сам сдался Алабаю.

— Лексеич мало платит, да? — издевательски скривился Серёга.

— Не хотел, чтобы тебя, придурка, застрелили.

Митю глодала тоска. Ему Серёга был безразличен, да и Маринка теперь тоже. Он поступил так, как должно, а не из любви или беспокойства.

— Пиздишь, — не поверил Серёга.

Серёга заворочался и с трудом сел на задницу, опираясь спиной о стену.

— Мы же друг другу в пятачины насовали… — напомнил он.

Митя ничего не ответил.

Серёга шумно сопел раздувшимся носом, как ребёнок, которого сначала отругали, и он собрался заплакать, а его уже простили.

— Сильно тебя отметелили? — спросил Митя.

— Зубы целы — и ладно… Митяй, чё, правда — ты из-за меня пришёл?

Серёга не знал человека, способного на такое ради него.

— Буду работать на Алабая, если «спортсмены» тебя больше не тронут.

Серёга растерялся. Что сказать Митяю? «Спасибо» слишком маленькое… Душу Серёги медленно плавило небывалым жаром благодарности и родства. Это его брат… Это, блядь, его брат!.. По жизни брат, по всему!..

Они сидели и молчали, даже не глядя друг на друга. Из разбитого окна были видны обширные развалы щебня с клочьями травы — каменная пустыня, а над ней сияло такое же пустынное синее небо. Мягкими порывами в комнату залетал лёгкий тёплый ветерок, сразу и пыльный, и хвойный. Под стеной стрекотали кузнечики. В проёме двери появился Митин конвоир — но ничего не происходило: пленные были смирные, тихие. Всё, оба отбегались.

Митя ощущал неподъёмную слабость, словно что-то изнутри высасывало его до полного истощения. Митя знал, что это — чужая природа. Чужая жизнь вкрадчиво и как-то лапчато расползалась, ветвилась и потихонечку осваивала его, Митю. Он — уже не он. Всё, что раньше было важно, теряло своё значение, переставало мучить. Родовая суть словно бы замещала в нём личную. Как в фитоценозе. Подобно дереву, ему уже не было дела до собственной судьбы, до поисков удобного места. Главное было не в нём. Не он — мера всех вещей.

— Серёга, — наконец заговорил Митя. — Ты должен знать… Я тебе не брат. Я — не настоящий. Я — Харлей, которого ты убил.

— Не понял, — помедлив, честно сказал Серёга.

— В «Гарнизоне» учёные проводили эксперимент. Скопировали личность настоящего Дмитрия Башенина и через компьютер ввели ну как бы лесу в мозги. А лес переписал эту копию в Харлея. Так я и получился.

Митя старался объяснить просто — чтобы до Серёги дошло.