Вегетация

И появление Мити подчиняется той же логике — как иначе? Он, Митя, создан, чтобы защищать селератный лес. Создан, чтобы спасти.

У фитоценозов нет никаких орудий, нет изобретательного мозга и ловких конечностей, поэтому для обороны селератный лес использует достижения врага. Чумоходы — инструменты фитоценозов, а лешаки — наверное, их разум. Селератный лес отбивается чумоходами, а думает лешаками. Конечно, Митя знал это выражение: бог не имеет иных рук, кроме наших. И селератный лес мог защищаться от людей только людьми. Но что же такое тогда мицелярис?

И Митя понял, в чём ошибались Ярослав Петрович и его работники из «Гринписа». Мицелярис — не мозг. Ему нет аналога в организмах других обитателей Земли. Мицелярис нужен не для того, чтобы мыслить. Он нужен для эволюции, для развития, для создания чего-то нового. Он способен транслировать эволюционные технологии жизни, программы преображения — потому и способен воспринимать, копировать и переносить нейроконтуры. Селератный фитоценоз как бы меняет водителя в машине — хоть в лесорубном комбайне, хоть в человеке, а мицелярис меняет саму машину. Мицелярис — это воплощение потенциала жизни. Живой артефакт невероятного и прекрасного будущего, который вдруг провалился в гнусный день сегодняшний.

Конечно, мицелярис возник в результате случайного сочетания факторов. Сошлось всё: излучение со спутников, нетронутый селератный фитоценоз в бывшем заповеднике, вечная угроза вырубки, заброшенный военный объект в недрах горы… Но какая разница, что мицелярис — дитя случая? Мицелярис — первая искра, которую первый троглодит вдруг высек из камня, и неважно, в какой пещере это произошло. А Митя должен сберечь чудотворный огонь.

Да, сберечь, потому что Егор Лексеич Типалов его бестрепетно погасит.

Бригада Типалова вырубит всех «вожаков» Ямантау, и ебись оно конём.

И у Мити было оружие против бригады — харвер.

А Егор Лексеич в это время стоял на краю затопленной ракетной шахты и рассматривал чумоход, в котором спрятался Митрий. Надёжное местечко, ничего не возразишь. И пешком не подойдёшь, и стрелять нельзя.

За волнистым гребнем дальнего хребта высоко и просторно разгорелся багряный закат, по горизонтали его зарево было рассечено синим лезвием плоского облака. В ожесточённой и нежной красоте небесного пожарища чудилось что-то печальное, будто неотвратимость судьбы. Через поляну с бетонными руинами и жерлами ракетных шахт от одиночных сосен на опушке протянулись узкие, длинные тени. Ядрёный бор на склоне и зеленел, и краснел, а над ним в густом сапфировом небе лунной бледностью проступал промятый и потрескавшийся купол горы Ямантау.