Гезат

— Выходит, меня обманули, сказав, что на острове много жемчуга?! — весело сделал вывод Гай Юлий Цезарь.

— Может быть, имели в виду речной, — предположил я.

— Надеюсь, — уже серьезно произнес он. — Еще мне сказали, что у бриттов много золота и серебра.

— На счет золота обманули, а вот серебра много в юго-восточной части, где добывают олово. Туда приплывают римские купцы, покупают оба эти металла, — рассказал я.

— Есть что-нибудь, чего ты не знаешь?! — со смесью удивления и шутливости поинтересовался Гай Юлий Цезарь.

— Есть, — честно признался я. — Понятия не имею, зачем ты меня позвал.

— Я и сам уже забыл! — воскликнул он весело. — Ах, да, вспомнил! Ты, как мне донесли, утверждаешь, что запросто доведешь свою трирему до материка за световой день. Так ли это?

— Конечно, — подтвердил я. — Могу и за ночь довести, если надо.

Ради того, чтобы вернуться к своим женам, я готов пересечь прилив в любое время суток и почти при любой погоде.

— Ночью не надо. Отправимся утром вместе со всем флотом. Повезешь меня. Твоя трирема, как мне сказали, не такая надежная, как венетские суда, но я готов рискнуть, чтобы быстрее переправиться на ту сторону, — сообщил командующий армией.

— Утром со всем флотом не получится, потому что или не будет ветра, он задует ближе к обеду, и транспортные суда не смогут идти, или ветер будет, но штормовой, и тогда не сможет идти трирема, — возразил я.

— Мы выйдем утром, а они — когда задует ветер, — решил проконсул.

— Лучше в конце четвертой стражи, если не будет ветра, — предложил я, зная, что он спит мало. — Тогда, если погода не испортится резко, к полудню будем на месте.

— Хорошо, отправимся в четвертую стражу, — согласился он и махнул рукой, чтобы я проваливал.

Выходя из шатра, услышал, что Гай Юлий Цезарь диктует рабу о доблестной защите каструма. Пропадает в нем писатель-фантаст!

52Безлунной ночью море кажется безбрежным, особенно в тихую погоду. Волны создают иллюзию, что от чего-то оттолкнулись, хотя на самом деле они только наталкиваются и уплощаются. Темнота придает морю таинственность и глубокий смысл, который, если понимать выражение иносказательно, я за всю свою долгую жизнь так и не уловил. Ветра нет, но все равно под одежду забирается холодная сырость.

Закутавшись в подбитый лисьим мехом плащ, сшитый зимой Синни, я стою на корме неподалеку от двух рулевых, которые неотрывно смотрят на компас, стоящий на трехногом табурете, обложенный тряпками, чтобы не съехал при качке, и подсвеченный масляным светильником, как на божка моря, реагируя на каждое малейшее его движение. Еще не привыкли слегонца поплевывать на него и меня. Позади нас на ростре воткнут факел, который служит ориентиром для остальных трирем и либурн.