Зажигая пламя

Водит по сенсорной панели пальцем, убавляя звук. Теперь я слышу, как долбит в ушах собственное сердце.

Тянусь, чтобы вновь прибавить громкость, но Алина хватает меня за руку. Между нами разгорается настоящий поединок: я вырываю руку, она вновь хватает; вырываю снова и несильно ударяю девчонке по пальцам. Она бьет в ответ. И все это на бешеной скорости, ведь мы успели выскочить на шоссе.

Хватаю ее руку, насильно переплетаю наши пальцы и припечатываю тыльную сторону ее ладони к своему бедру. Звук я так и не прибавил. Будем считать, что Алина выиграла. Но и я тоже.

Сжимая ее кисть, бросаю взгляд на мышку. Она возмущена, пытается освободиться.

Бесполезно. Я держу очень крепко.

Алина сдается. Дальше едем молча, держась за руки. Сердце долбит еще быстрее и громче, но резко замирает, когда мышка произносит:

– Почему ты решил, что эта женщина твоя мама?

– Потому что, – сухо бросаю в ответ.

Краем глаза вижу, что Алина обиженно надувает губы.

Сворачиваю с трассы, не сбавляя скорости, и машина летит по узкой дороге мимо озера. В его прозрачной глади отражается луна.

– Егор, – деловито начинает Алина, – для начала отпусти мою руку.

– Давай дальше. Что еще тебе нужно? – Потому что руку я отпускать не намерен.

Она такая маленькая, нежная, хрупкая…

– Я хочу поговорить о случившемся, но… Все, о чем я спрашиваю, оказывается для тебя больной темой, – продолжает девчонка.

Резко вжимаю тормоз, останавливая тачку возле въезда в поселок. Отпускаю руку девушки и выбираюсь из «бэхи». Алина выскакивает следом.

Меня трясет… В ярости пинаю по колесам.

Вашу мать! Больные темы, да?! Да что она вообще знает обо мне?!

– Да что такого я сказала?! – кричит девчонка.

Резко развернувшись к ней, выпаливаю:

– Я подумал, что это моя мать, потому что последний раз, когда я ее видел, она выглядела примерно так же, как та оборванка! Как бомжиха! От нее воняло помойкой! Тухлой рыбой! Спиртягой! Скажи мне, мышь, может ли любовь довести человека до такого состояния?

Девчонка стоит в метре от меня, ошарашенно вылупившись своими огромными глазами, и молчит.

Что же ты заткнулась, а? Где твоя прозорливость, всезнайка?

– Ну? Что скажешь? Веришь в такую любовь?

Алина неуверенно мотает головой.

Конечно, не верит. Любовь должна быть вменяемой, здоровой. Если она вообще существует.

– Вот и я нет… – выдыхаю хрипло. – Моя обезумевшая мать скатилась до пьянчужки, прикрываясь любовью к отцу. Ей было плевать на сына, а мне стало плевать на нее. Я начал реже ее навещать. Все реже и реже. До тех пор, пока не понял, что не видел и не слышал о матери почти два месяца. Наведался к ней в квартиру, но не нашел ее там. Своей вины я не отрицаю. Поэтому и ищу маму уже почти год.

Шарю жадным взглядом по застывшему лицу Алины. На нем ни кровинки.