Ада, или Отрада

В оставленном ею на садовом столе ранце, который она сейчас тащила наверх, увядала одна лишь рядовая орхидея венерин башмачок. Марина и зеркало исчезли. Он стянул с себя тренировочный костюм и в последний раз нырнул в бассейн, над которым, сцепив руки за спиной и задумчиво глядя в фальшиво-лазурную воду, возвышался дворецкий.

«Показалось, что ли? – сказал он. – Или я только что увидел головастика?»

С этого места в полной мере вступает в свои романные права эпистолярная тема. Поднявшись к себе в комнату, Ван с содроганием дурного предчувствия заметил осьмушку бумаги, торчавшую из грудного кармана его смокинга.

Написанное карандашом, крупным почерком, с контуром каждой буквы, умышленно искаженной и неровной, анонимное предписание гласило: «Не будьте буффоном. Вас дурачат». Только человек, сыздетства говорящий по-французски, мог сказать «буффон» вместо «шут». Из всей дворни не менее пятнадцати слуг были французского происхождения – потомками иммигрантов, перебравшихся в Америку после того, как Англия в 1815 году аннексировала их прекрасную и несчастную страну. Допрашивать их одного за другим – пытая мужчин, насилуя женщин – было бы, разумеется, нелепо и унизительно. Ребяческим рывком он изувечил свою лучшую черную бабочку на колесе своего гнева. Боль от гадючьего укуса достигла его сердца. Он взял другой галстук, закончил переодеваться и отправился искать Аду.

Он нашел обеих девочек и их гувернантку в одной из «детских комнат» – прелестной гостиной с балконом, где м-ль Ларивьер, сидя за изысканно инкрустированным пембруковым столиком, со смешанными чувствами и яростными комментариями читала третью версию сценария «Les Enfants Maudits». За большим круглым столом в середине внутренней комнаты Ада учила Люсетту рисовать цветы; кругом были разложены ботанические атласы, большие и маленькие.

Все казалось таким, как всегда: нимфочки и козочки на расписном потолке, мягкий свет дозревшего до вечера дня, далекий мечтательный ритм, с каким Бланш, складывая белье, напевала «Мальбрука» («…ne sait quand reviendra, ne sait quand reviendra»), и две милые головки, бронзово-черная и медно-рыжая, склоненные над столом. Ван понимал, что сперва следует остыть, прежде чем задавать Аде вопросы, или, вернее, прежде чем сказать ей, что он хотел бы у нее кое-что выяснить. Она выглядела веселой и элегантной; она впервые надела подаренные им бриллианты; на ней было новое, гагатово-мерцавшее вечернее платье и – тоже впервые – прозрачные шелковые чулки.

Он сел на софу, взял наугад один из раскрытых альбомов и с отвращением начал рассматривать группу великолепно изображенных, буйно цветущих орхидей, чья популярность у пчел зависела, как сообщалось в книге, от «различных привлекательных ароматов, – от запаха мертвых рабочих и до котовьей вони».