Ада, или Отрада

Прости!

Он побрился, бросив два испачканных кровью безопасных лезвия в массивную бронзовую пепельницу, опорожнил кишечник структурно идеальным стулом, быстро принял ванну, быстро оделся, оставил свой чемодан у консьержа, заплатил по счету и ровно в шесть втиснулся в дешевый полугоночный «Парадокс» синещекого и дурнопахнущего Джонни, с которым пришлось сидеть плечо к плечу. Версты три дорога шла вкруг унылого озерного берега – угольные кучи, лачуги, лодочные сараи, длинная галечная отмель, черная от ила, а вдалеке, за изогнутой линией по-осеннему мглистой водной глади – огромные фабрики, окутанные бурым чадом.

«Где это мы, Джонни, приятель?» – спросил Ван, когда они отклонились от озерной орбиты и припустили по широкой загородной улице, с дощатыми домами среди сосен, соединенных бельевыми веревками.

«Дорофеева дорога, – перекрикивая мотор, ответил водитель. – Она ведет в лес».

Она привела. Ван почувствовал слабый укол в колене, которое расшиб о камень, когда на него напали сзади, неделю назад, в другом лесу. Ступив на покров из сосновых иголок, которыми была усеяна лесная дорога, он увидел пролетевшую мимо прозрачно-белесую бабочку и с кристальной ясностью понял, что жить ему осталось всего несколько минут.

Ван обернулся к своему секунданту и сказал так:

«Письмо в этом красивом конверте отеля “Мажестик”, на котором уже имеется почтовая марка, адресовано, как видите, моему отцу. Я перекладываю его в задний карман брюк. Пожалуйста, отправьте его немедленно, если капитан, который как раз подъехал в похоронного вида лимузине, ненароком меня прикончит».

Нашли подходящую прогалину. Противники, держа пистолеты в руках, стали лицом к лицу на расстоянии около тридцати шагов, приготовившись к тому виду «поединка чести», который описан большинством русских романистов и практически всеми русскими писателями знатного происхождения.

Когда Арвин хлопком ладоней без лишних церемоний подал сигнал, позволяющий противникам стрелять по своему усмотрению, Ван заметил справа от себя подвижные тени, двух маленьких зрителей: толстую девочку и мальчишку в матроске и очках, державших между собой корзину грибов. То не был сластена из купе Кордулы, но разительно похожий на него мальчик, и едва Ван отметил это обстоятельство, как ощутил удар пули, оторвавшей, так ему показалось, всю левую половину его торса. Он пошатнулся, но устоял на ногах и с большим достоинством разрядил свой пистолет в пронизанный ранними солнечными лучами воздух.

Сердце билось ровно, слюна была чистой, легкие, похоже, не задеты, но где-то пониже левой подмышки полыхало пламя боли. Кровь сочилась сквозь одежду и стекала по штанине. Он сел на землю, медленно, осторожно, и оперся на правую руку.