Ада, или Отрада

Он заготовил одну из тех фраз, которые во сне звучат безупречно и так неудачны наяву: «Я видел, как ты кружила надо мной на стрекозьих крыльях», – но сбился на «озьих» и рухнул к ее ногам – к их голым подъемам в лаковых черных «Хрустальных» туфельках, в той самой позе, той самой грудой безнадежной нежности, самозаклания, осуждения злодейской судьбы, какой припадал задним числом в сокровеннейшей каморке своего рассудка всякий раз, как вспоминал ее невозможную полуулыбку, с какой она прижималась лопатками к стволу того, последнего дерева. Невидимый рабочий сцены подсунул под нее стул, и она заплакала, поглаживая его черные кудри, пока он переживал припадок горя, благодарности и сожаления.

Он мог бы, пожалуй, затянуться, когда бы другой, плотский жар, со вчерашнего дня полыхавший в его крови, не принес благословенного отвлечения.

Ни брат, ни сестра так и не смогли вспомнить (и все это, включая калана, не должно рассматриваться как увертка рассказчика – мы и не то проделывали в свое время), о чем говорили, как целовались, как унимали слезы, как он увлек ее к дивану, гордый своей готовностью немедленно явить галантный отклик на ее облачение, столь же скудное (под ее жаркими мехами), как в тот день, когда она пронесла свечу через то волшебное венецианское окно.

Неистово налакомившись ее горлом и сосками, он уже приступил было к следующей стадии безумного нетерпения, но она остановила его, объяснив, что должна сперва принять свою утреннюю ванну (это и вправду была новая Ада), а кроме того, ожидала, что с минуты на минуту ливрейное мужичье из вестибюля «Монако» (она ошиблась дверью, хотя Ван заплатил преданному привратнику Кордулы, чтобы тот буквально отнес Аду наверх) ввалится сюда с ее багажом.

«Быстро-быстро, – сказала Ада, – да, да, Ада выйдет из пены, оглянуться не успеешь!» Но плохо владеющий собой, упрямый Ван сбросил свою рясу и последовал за ней в ванную, где она, перегнувшись через низкий край, открывала оба крана и еще наклонилась, чтобы вставить бронзовую затычку на цепочке; штуковина, впрочем, самостоятельно втянулась в отверстие, когда он удержал Адину прелестную лиру и через мгновение проник в замшево-мягкие ножны, обхватившие его, и оказался глубоко внутри между знакомых, несравненных губ с багряной подкладкой. Она ухватилась за оба крестообразных вентиля, невольно усилив сочувственный шум воды, и Ван издал протяжный стон освобождения, и вновь две пары их глаз смотрели в лазурь сбегавшего по Сосновому яру ручья, и Люсетта толкнула дверь, небрежно стукнув костяшками пальцев, и замерла, завороженная видом волосатого зада Вана и жуткого шрама вдоль всего его левого бока.

Руки Ады закрутили краны. Багаж грохотал по всей квартире.

«Я не смотрю, – глупо сказала Люсетта.