Алая сова Инсолье (СИ)

Что у него в голове? Почему он с упорством носорога ломится сквозь мое увечье прямо куда-то внутрь моей души? Зачем ему мои глаза? Что за странный тон каждый раз, когда Инсолье говорит: «Хочу, чтобы ты посмотрела на меня»? Словно и правда хочет, но… еще какое-то «но» там все время. Увижу и испугаюсь, что ли?

Чего мне пугаться? После вечной темноты любое чудовище покажется милым. А Инсолье не чудовище — он красив, даже, как мне кажется, слишком. Особенно теперь, когда сбрил многодневную щетину и вообще привел себя в порядок.

— Ты спишь? — спросила едва слышным шепотом. Если не ответит, я, может быть, осмелюсь провести ладонью не только по воздуху.

— Сплю, — ответили мне абсолютно бодрым голосом, не открывая глаз. — Так что продолжай, я ничего не замечаю.

— Ты сам разрешил, — на всякий случай уточнила я и прижалась губами к теплой коже на шее, чуть ниже уха. В губы я его уже целовала, но здесь… как-то даже более интимно. И жилка бьется часто-часто, как от испуга или быстрого бега.

Да помню я, что нельзя. Но мне нужно что-то настоящее, вот прямо сейчас, чтобы почувствовать, что я не одна схожу с ума в этой темноте.

— Не настолько ж сплю, — хрипло выдал Инсолье, сглатывая слюну. Его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, судорожно дернулись. — Еще чуть-чуть — и разбудишь. А когда меня уставшего будят, я… сержусь…

— А ты не просыпайся, — пробормотала ему в шею. — Я тоже сплю. Наверное. Это все нам только снится.

— Тогда это явно мокрый сон. Отвратительный мокрый сон, в котором даже со своими фантазиями никто не получит разрядки.

— Это хороший сон, — не согласилась я. — Это прекрасный сон… особенно если кто-то не проснется без разрешения и позволит сну быть…

Рука сама скользнула по его груди вниз, вниз, запуталась в складках широкой рубашки, немного поблуждала вокруг пуговицы на поясе, словно в нерешительности. А потом Инсолье перестал дышать. Даже жилка под моими губами, кажется, замерла.

— Это мне нельзя. — Фиолетовая нить, которой сначала он привязал меня к себе, а потом — уже я его к своему запястью, легонько натянулась, опутывая мужское тело неровным переплетением паутины. — А тебе можно. То, что мне… нужно… нет, не спорь! Пожалуйста. Я так хочу. Хочу, чтобы тебе было хорошо.

— Ведьма, — на выдохе прохрипел Инсолье, но прозвучало это скорее с гордостью, чем с осуждением. Надо же, больше не «святая идиотка»? Кажется, меня повысили.

Было жарко, сладко, нежно и остро, как никогда раньше. Мне даже показалось, будто я сама чувствую все то, что делаю с ним. Так странно… сознание двоилось, распадалось на отдельные кусочки, которые плыли в бархатной темноте, как звезды или кусочки пазла по ночному ручью.