Алая сова Инсолье (СИ)

Я только зубами скрипнул на такое, но хватило мозгов не лезть напролом туда, где все еще, наверное, болит шрам. Не сказать, что это были угрызения совести, нет. Я не хотел и не собирался ее калечить, Имран все решила и выбрала сама. Как всегда, собственно.

Но отчего-то теплая эйфория прошлой ночи от одного этого ее жеста — отвернуться, не показывать боль, увяла. Вот возьму, выдерну дурацкий лоскут из ее рук и сам завяжу! Чем она там хочет меня напугать — шрамами?! Я шрамов не видел? Я их сам раздавал в таком количестве, что лучше меня в них никто не разбирается!

— Иди сюда, хватит прятаться, я…

— Что? — Святая сволочь помедлила и обернулась, все еще держа полоску ткани в руках, но уже прикрывая ею шрам на месте глаз.

— Хватит прятаться, говорю, — мрачно выдохнул я, шагнув вплотную и осторожно пытаясь забрать чертову повязку из тонких совиных пальцев. — Думаешь, я испугаюсь? Или мне противно станет на тебя смотреть? Ты дура? После всего, что между…

Поймал себя за язык и проглотил конец фразы. Больно уж он звучал по-дурацки театрально. Или как в дешевых пьесках про знатных влюбленных и их безмозглые приключения.

Сова на секунду замерла, а потом тихо рассмеялась. Шагнула навстречу и прижалась лицом к моему плечу.

— Конечно, ты не испугаешься. Но зрелище и правда не из приятных. Я привыкла его прятать. Но если хочешь…

— А почему ты думаешь, что мое лицо приятно? Да им младенцев пугают, я ж не обматываюсь бинтами. И вообще, кому не нравится — пусть не смотрят!

— Ты красивый, — без тени сомнений выдала она. А сама дрожит от напряжения. Неужели правда так тяжело снять дурацкую повязку и показаться мне как есть?

— Ну так и я тоже думаю, что ты — красивая. Так что теперь выбирай: нам обоим ходить замотанными или обоим не прятать лица? В смысле, — добавил торопливо, — от чужих прячь сколько хочешь, но от меня-то зачем?!

— Это… трудно, — со вздохом призналась сова. — Я привыкла, понимаешь?

Эх, мне бы еще тогда задуматься, когда это она успела привыкнуть, если ее ранам всего месяц с небольшим. Но я не задумался, да и, наверное, к лучшему.

— Как в штаны мне залезть, так ты не постеснялась, — пробурчал, осторожно целуя по краю прижатой к лицу повязки. Контраст нежной кожи и грубоватой ткани оказался неожиданно острым, до опьянения.

— Не постеснялась. — Я уже научился чувствовать ее улыбку не глядя, по одному только голосу. — Но это немного другое.

Да понял я, понял. Даже если раздеть сову догола, это не будет для нее так интимно, как позволить снять с себя чертову алую ленту.

— Дай руку, — вдруг решился я и потянул ладошку святой к себе под рубашку, туда, где располагался самый большой и не особо заживший за эти дни шрам от меча, от которого я чуть не помер в той канаве.