Алая сова Инсолье (СИ)

Есть?

Нет, он все же забавный. Так клево шевелит бровями, когда о чем-то думает. В моем видении две зеленые черты над глазами ерзают вверх-вниз, как две деловитые гусеницы.

— Найдется. — Наемник стянул какую-то тряпку с подноса, явив миру округлый корж. Сначала я это услышала — шелест ткани о шершавую корочку. Потом почуяла теплый ржаной запах. Затем паутинки нарисовали мне мультик.

Мой спаситель еще раз задумчиво пошевелил своими гусеницами-бровями, вынул из-под рубахи большой кинжал и, подкинув железку в воздух, резко хлестнул рукой в разные стороны. Буханка распалась на десяток тонких и идеально ровных кусочков.

Да, мы с Хрюшей не ошиблись насчет его профессии.

Когда я закончила с трапезой, он молча забрал миску, остатки хлеба и прочее со стола, аккуратно смахнул в горсть крошки и одним броском закинул их в рот. Интересный жест — этот человек не привык разбрасываться едой, никакой и никогда. Вон как хозяйственно прибирает хлеб в тряпицу, а потом в какой-то мешок.

— Теперь снова ложись и спи. — В подтверждение своих слов он бесцеремонно подхватил меня на руки, ничуть не смущаясь, что из одежды на мне только нижние тонкие штаны до колен, которые тут вместо трусов, и его же рубашка. Отнес на кровать и уложил. Даже одеялом укрыл до самого носа. Как ребенка или как… хм… сложное впечатление. Как что-то свое. — Когда проснешься, прачки твое тряпье уже выстирают, а я, скорее всего, уже добью местную тварь.

— А ты еще не добил? — Я по-настоящему удивилась. И перестала ему «выкать», потому что он сам окончательно перешел на «ты».

— Выследил и расставил ловушки. Думаю, эта пакость уже сидит в одной из них и орет там самым страшным ором. — В голосе мужчины слышалась злая усмешка. — Пусть местные оценят. Как налюбуются и поймут, что ловушка без моего вмешательства выпустит упыря посреди городской площади уже к вечеру, займусь. То есть для начала поторгуюсь, а потом займусь. И не смей мне рассказывать про бескорыстную помощь страждущим! За одно только твое избиение и попытку предать огню они уже по гроб жизни должны. А может, и после гроба еще отрабатывать будут, — последние слова он почти прорычал. Отчего-то рассердился, причем на меня. Хотя я и не думала высказывать ему ничего подобного.

Движения у него тоже стали сердитые — рывком натянул на меня одеяло почти до повязки на глазах, рывком поправил подушку. Еще посопел злобно, стоя над кроватью.

И ушел, очень аккуратно прикрыв за собой дверь, то ли заперев ее, то ли проведя еще какие-то манипуляции. Поперек двери легли две тонкие нити — одна белая, а другая темно-фиолетовая. В целом, если постараться, под первую я смогу поднырнуть, а вторую перешагну.

Я подождала, пока его шаги стихнут на скрипучей деревянной лестнице, откинула одеяло и села.