Аленький цветочек

По мнению Кудеяра, тут речь шла уже не о юношеском взрыве гормонов, а об определённой умственно-эмоциональной ущербности.

И он сразу понял, что не ошибся.

Внутри вагончика стлался волнами густейший дым. Но не табачный. Этот дым был сладковат, отдавал словно бы распаренными банными вениками, и проблема, мешавшая спать генералу Владимиру Зеноновичу, сразу стала очевидна. Где вы, милые ностальгические страдания, – ах, что же делать, мальчишка тайком начал курить!.. Нам бы ваши заботы. Сынок генерала курил явно не «Ротманс».

– Всё поёшь? – Стараясь глубоко не дышать, Скудин разогнал ладонью ощутимо плотную дымовую завесу, дотянулся к музыкальному центру и вырубил звук. – А не слабо тебе встать-то перед подполковником?

Эдик предавался пению лёжа, разметавшись на койке. Со вчерашнего он явно не раздевался – видно, было не до того, боялся, наверное, как бы певческая муза не свинтила.

– А не пошёл бы ты, мужик… – Он презрительно и далеко сплюнул, хотел было вновь включить громкость, но поленился шевельнуть рукой и выпустил из пальцев микрофон. – Папахену скажу, – пообещал он капризно, – папахен тебя до подпрапорщика уроет. Песню испортил, гад. Кто ты есть в масштабе госбезопасности? Так, вошь, инфузория, амёба, дрозофила… – Эдик, впрочем, выговорил «дроздофилла». – Бык парнокопытный. Папахен пёрнет, тебя сдует. Но и он полное говно в контексте мировой революции…

– Так. – Он крепко взял Эдика за ворот, выволок, как куклу, из бытовки и, удерживая на весу, нехорошо ухмыляясь, передал Глебу. – Головкой только не урони, слабое место.

– Не уроню, – пообещал Буров.

Кудеяр вернулся в вагончик, вынес чемоданы генеральского отпрыска и с иезуитским пристрастием стал рассматривать содержимое.

– Это что? А вот это?

– Сука!.. – заверещал Эдик.

Вздёрнутый в воздух на полметра от земли (грустно улыбавшийся Мутант держал его без видимого усилия), знатный вьюноша поначалу был грозен, сыпал ужасными словами, однако вскоре сделался задумчив, затем пустил слезу и наконец разговорился.

– Что, что… – всхлипывал он ещё через пару минут. – Это «кузьмич», это «молоко бешеной коровы»… это «мацанка», это «Люся», это «дабл», это «мел». Пусти, дяденька, блевать тянет…

Ну что ж, и то слава Богу.

– Так, – в третий раз сказал Скудин. Свалил зелье в мешок, забрал Эдика у Глеба, плавно опустил на землю. – Давай двигай вперёд. Сам. Пока ещё можешь.

Он говорил тихо, голос казался маловыразительным, но Эдик послушался сразу и уныло поплёлся рядом, словно шкодливый щенок, которого обучают команде «рядом», оторвав от восхитительного лазанья по помойке.

Пришли на кухню. Там густо благоухало борщом, котлетами и компотом из сухофруктов. И на одной ноте гудела походная печка, топившаяся дровами.

– Иди сюда.