Банда 4

Иногда Бевзлин позволяет себе немного пошалить — дает возможность милиции найти голову того, руку другого, ногу третьего... Шутки у него такие. Юмор. Понимаешь, Паша, природа юмором его наделила. Своеобразным таким, неподражаемым юмором. Будем живы, Паша! — Халандовский поднял стопку, подождал, пока к нему присоединится Пафнутьев и, чокнувшись, решительно опрокинул ее в рот, выпив одним глотком.

— Будем, — согласился Пафнутьев. — А он тебе не мешает жить? Не мешает радоваться весне, солнцу, пробуждающейся после зимней спячки природе?

— Бевзлин? Нет. Нисколько. Скажу больше — он мне очень помогает.

Дороговато, правда, берет за это, почти все забирает, но и помощь его неоценима.

— В чем же она выражается?

— Да на такого человека молиться надо! — воскликнул Пафнутьев.

— Ну, что ж... Постараюсь повидаться. О впечатлениях доложу.

— Не доложишь, — тихо, но твердо проговорил Халандовский. — Вашего брата он не принимает.

— Считай, что тебе крупно повезет, если удастся связаться с ним хотя бы по телефону.

— Тогда придется его банк брать штурмом.

— Не возьмешь. Его оборонительные силы превосходят твои возможности.

— А танки, самолеты?

— Предусмотрено, — сказал Халандовский без улыбки. — Предусмотрено, Паша.

— Даже так, — озадаченно проговорил Пафнутьев. — А иногда, говоришь, у него возникает желание пошутить?

— Так вот откуда появилась рука в холодильнике...

— Да это я так, с собой беседую.

— С собой можно, — кивнул Халандовский. — Это безопасней.

— И со мной можно... Но уже не так безопасно. Я, ведь, Паша, живой человек. Я и дрогнуть могу.

— Врешь, — с неожиданной жесткостью проговорил Пафнутьев. — Не можешь ты дрогнуть. И мне не позволишь. И нечего мозги пудрить.

— Спасибо, Паша, — Халандовский приподнялся из кресла, дотянулся до Пафнутьева и поцеловал его в щеку. — Спасибо, — повторил он, опустившись в кресло и незаметно смахнул слезинку со щеки. Постарел Халандовский, постарел, чувствительным сделался, каждое доброе слово вызывало в нем такую волну искренней благодарности, что доводило до слез, причем, этих своих слез он даже и не стеснялся. Значит, постарел.

Чувьюров настороженно вошел в кабинет, исподлобья осмотрелся по сторонам и остановился, сделав два шага от двери. В глазах его можно было увидеть лишь усталость и боль. И ничего больше. Ни страха, ни надежды. Руки, сцепленные наручниками, он держал за спиной, но как-то естественно, казалось, ему самому так захотелось сложить их, чтобы было удобнее стоять. Скользнув взглядом по Пафнутьеву, он отвернулся к окну, словно лишь там было что-то достойное внимания. — Сними наручники, — сказал Пафнутьев конвоиру. — А мне и с ними неплохо, — произнес старик.

— Сними, — повторил Пафнутьев. — И выйди погуляй, мы тут побеседуем немного.