Банкир

Будто я по пояс в этой воде… Ты понимаешь в снах?

— Это, говорят, к болезни. Или — к разочарованию.

— Почти одно и то же. Боишься?

— Боюсь. И так горло болит.

— У меня давно болит.

— Леченая ангина проходит за семь дней, а нелеченая — аж за неделю.

— Все шутишь… Гланды, наверное, нужно вырывать. А это больно.

— Не-а. Глотать потом немного больно, а так — неприятно просто.

— Ничего себе — неприятно просто…

— Нужно, когда рвут, дышать по-собачьи, животом, в полвздоха.

— Я не хочу по-собачьи…

…А глаза ее вдруг стали как горный хрусталь…

— Я замерзла… Я почему-то постоянно мерзну… Ты тоже?.

.

…Она была как тростниковая флейта…

— Мне очень хорошо с тобой.

— Все ты врешь. Просто… Просто не могу расслабиться.

— Потому. Я не очень подхожу для этой роли…

— Интересно, а что ты будешь врать сегодня дома?

— Просто — недоговариваю… — Он потянулся к ее волосам…

— Не надо. Не хочу. Тебе плохо со мной, и я ничего не могу поделать…

— Не знаю. И так себя примеряю, и так… Ты же все равно не мой.

— Ага. И чей-то еще.

— Вот так… И погода эта дурацкая…

— Хочу. Много. Чтобы засыпал все… Чтобы елка была, и серпантин, и дом теплый, и музыка пусть играет, и шампанское…

— Ну почему, почему… Почему они все меня только ругают… Или — воспитывают… И всем всегда, всегда не до меня… Я тебе не надоела?

— Значит, скоро надоем.

И чего ты со мной связался…

— Ты изумительная девочка.

— Все ты врешь… Я обыкновенная. Смотрю иногда на себя в зеркало — ничего особенного… Правда, волосы… Если наверх, вот так… Тебе так нравится?

— Ты очень красивая.

— Может быть… Только… не говори мне это так часто.

— Ну да… У тебя же… заботы.

— Не так все как-то… И Володьку жалко… Получается — я его обманываю…

— Хотя — нет.

Он ведь — мальчик, а ты — как папа.

— Не такой я старый.

— Я не о том. Ты ведь понимаешь…

— Погоди, не одевайся… — попросил он.

— Холодно… Так не люблю эту дорогу… Отсюда — домой… А ты не боишься?

— Я ведь могу влюбиться в тебя…

— Вот так. — Она подошла близко, он почувствовал ласковое тепло ее кожи, потянулся… Девушка тряхнула волосами, отстранилась:

— Нет, не надо. Не хочу.

Включи лучше телевизор.

— Нельзя. Он тоже чужой… А жаль…

…Снег пошел тихо, без малейшего ветерка, словно боялся испугать кого-то… Мерцали фонари, а он все падал и падал… И казался хрупким и постоянным, словно был всегда.

И не таял.

Открываю глаза и вижу снег. Словно я вдруг, сразу, переместился в другое измерение, в другой год; в другой век… Оглядываю потолок, беленые стены, фотопортрет Хемингуэя в темной ореховой рамке… Встаю. Михеич, по обыкновению, варит во дворе чай, на костерке из щепочек. Умываюсь. Смотрю на себя в зеркало.

Впалые щеки, всклокоченные волосы, короткая густая бородка плотно укрывает подбородок.