Без подводных камней

– Вот как? – хмыкнула Гортензия Андреевна.

– Представьте себе. В конце концов, мне было двадцать два года, и я впервые в жизни столкнулась со смертью по-настоящему, – Огонькова зябко повела плечами. – Это тогда мне казалось, что двадцать два года – солидный возраст, а теперь-то я понимаю, что была совсем девочкой, ребенком… Господи, я так испугалась, что меня сделают виноватой в смерти малыша, выгонят из института, а может быть, даже посадят в тюрьму… Нас ведь так учили в институте, что врача отдают под суд за малейший промах…

– Я за всю свою практику судила доктора один-единственный раз, – заметила Ирина.

– Не забывайте, что по моей вине умер не простой младенец, а внук академика Гаккеля. Сначала я уговорила Леру остаться здесь, потом проворонила малыша, конечно, Гаккель бы мне этого не простил и не успокоился, пока не разрушил всю мою жизнь. Я была в отчаянии, уже простилась с дипломом врача и вообще со свободой, и тут вдруг тетя Раиса предлагает подменить детей! Вы не представляете, что я тогда почувствовала! Как человек, которому сказали, что врачи ошиблись и никакого рака у него нет.

Гортензия Андреевна покачала головой:

– Я могу понять, что в роддоме вы действовали под влиянием стресса, но почему не нашли в себе мужества признаться, когда вашу подругу стали записывать в сумасшедшие? Как вы с ней дружили, зная, что по вашей вине она считает себя ненормальной?

– В первую очередь я заботилась о ней. Ведь лучше же думать, что у тебя был острый психоз, чем пережить смерть ребенка.

– Марина Николаевна, надеюсь, не надо объяснять, что когда человек за вас решает, как вам лучше, он делает лучше для себя самого. Вы боялись за себя.

– Как вам будет угодно.

– А потом это росло, как снежный ком, и вы понимали, что если за смерть внука академик бы вас просто пожурил, то за подмену мог и уничтожить, верно? Потом вы росли профессионально, сами стали величиной, а Гаккель состарился и умер, зато вошел в силу его сын. Филипп Николаевич теперь в таких сферах вращается, куда и папе было не достать, и хоть он, по общему мнению, человек добрый, но как простить женщину, по вине которой ты тридцать лет воспитывал чужого ребенка?

– Я действовала в интересах подруги, – отчеканила Огонькова, – и не вам меня судить.

– Может, и нам, – хмыкнула учительница, – когда дело о том, как вы убили Веронику, попадет в суд, вероятность, что рассматривать его будет Ирина Андреевна, очень даже не исключена.

«Исключена, – буркнула про себя Ирина, – нам свой брак не дают переделывать».

– Женщина, что вы несете? – похоже, Огонькова слегка оправилась от первого потрясения. – Какое убийство?

– Вы умная женщина, целый профессор, поэтому для вас не составило труда сложить два и два и получить четыре.