Безжалостное обольщение

Женевьева не сделала ни малейшей попытки освободиться из его пальцев, только вперила невидящий взгляд куда-то поверх его плеча.

— Ешь, — сказал Доминик.

Она отрицательно покачала головой и повторила:

— Я не голодна. И хочу, если можно, лечь обратно в постель.

Капер в раздражении отпустил ее подбородок:

— Очень хорошо. Но может быть, сначала ты потрудишься вымыть лицо и причесать то, что осталось от твоих волос?

— Зачем? Но если ты настаиваешь…

Слегка пожав плечом, Женевьева прошла к умывальному столику, поняв вдруг, что нагота ее больше не смущает. Казалось, ей вообще все стало безразлично.

У нее выработался иммунитет против боли и унижения, ее собственное «я" забилось куда-то глубоко внутрь. Нехотя умывшись, она снова забралась в постель, отвернулась к стене, свернулась клубочком и закрыла глаза.

Доминик почесал голову и нахмурился. Долгие бессонные часы минувшей ночи его мучили угрызения совести — нечастые и нежеланные гости. Но те, что не давали спать нынешней ночью, когда он, лежа на спине, смотрел в звездную вечность неба, оказались весьма настырными. Сколько ни напоминал себе капер о непозволительном поведении Женевьевы, о том, в какое затруднительное положение она его поставила, Делакруа уже не был уверен в том, что его жестокость оправданна.

По-своему Доминик вел себя не лучше, чем Женевьева, — в сущности, был таким же капризным ребенком. Только он еще и мстил безжалостно, если ему перечили. Но как теперь ему смягчить последствия своей бессмысленной жестокости?

Быть может, лучше оставить Женевьеву в покое, и раны сами затянутся? Он не решил еще, как поступить: то ли оставить ее на борту юнгой, то ли повернуть назад, высадить девушку в каком-нибудь безопасном месте и подобрать на обратном пути — если, конечно, им доведется вернуться.

Делакруа не мог придумать, как объяснить капитанам других кораблей своего флота присутствие на «Танцовщице» дочери Виктора Латура. Скрывать от них такое он не считал возможным, потому что это могло повлиять на его решения в ситуации, когда принимать их нужно будет в считанные доли секунды и от правильности этих решений может зависеть безопасность флота и успех всей операции. Только дурак, склонный к самообману, — а Доминик Делакруа никогда им не был, — мог отрицать подобное.

Капитан вышел на палубу и пальцем подозвал Сайласа.

— Будешь заходить в каюту через равные интервалы времени в течение всего дня и докладывать мне ситуацию, — сказал Доминик, оглядывая горизонт в телескоп. — Принесешь мадемуазель обед и скажешь мне, поела ли она.

Решив худо-бедно эту проблему, Делакруа полностью сосредоточился на пяти парусах в море. А ведь в походе участвовали семь его судов.

— Сигнализируйте капитану Дюбуа: капитана Маршана нет в поле зрения.