Битая грань

— Ты даже не поел, Саша! И так третий день подряд, — не то чтобы совсем подавив все эмоции, но все же постаралась выровнять голос. — Пошли хоть поужинаешь.

Вот странно, столько лет на всевозможных работах игнорировала придирки и упреки, не давала эмоциям верх (ну, свое последнее увольнение она в расчет не берет, это эксцесс), а с ним так задело, что прям подкатывала обида под горло. Но и тревожилась о Саше. И позаботиться хотелось.

— Не подохну, котена, — скривил гримасу, растер уже лицо ладонью, словно бесконечно вымотан. — Устал. Завтра утром поем, — а в голосе звучит все то, что и у нее.

— Я перец фаршированный приготовила, — тихо вздохнула Катя. — Помню, что ты любил всегда. Но если не хочешь, тогда пойду, спрячу в холодильник, — попыталась высвободиться из его хватки.

А Саша остановился и развернул ее к себе лицом вместо этого.

— Ты приготовила? Сама? — искренне удивился, похоже, на время и о скандале забыв. — Зачем парилась, котена? Заказать же можно…

— Хотела тебе приятное сделать, порадовать, — снова обхватила себя за плечи руками, так и не согревшись, отвела глаза.

— Катя! — он сгреб ее в охапку, прижав к своей груди, заставил посмотреть на него. И сам глянул как-то растерянно, удивленно, но и с внезапно вспыхнувшим восторгом. — Малышка моя… Блин! Прости! Я вот себя сейчас последней мразью почувствовал, потому что сорвался из-за напряга, который тебя вообще не касался, а ты обо мне позаботилась, хоть и виноватым считала, — в который раз за вечер обхватил ее щеку ладонью, но теперь это было то, уже привычное, ласковое, бесконечно нежное прикосновение.

— Такого в планах не было, Саша. Да и не виню я тебя, любимый, опасаюсь, да… — вздохнула. Прильнула к нему, сама наконец-то расслабившись и припав к его телу, а не как жесткая палка. — Просто хотела очень, чтобы ты не голодный ложился. Почему-то кажется, что ты и на обед не выбирался в эти дни, а только завтракаешь… — вздохнула Катя.

Саму отпустило. Почувствовала, что и Саша как-то выдохнул, не буквально, психологически, будто тоже что-то отпустил, какую-то ситуацию задвинул. Сам остроту снял…

— Как поняла? — усмехнулся Ольшевский, нежно и легко коснувшись губами ее губ.

— Не знаю, в твоем духе показалось, — с облегчением, что как-то прошли, преодолели эту горькую и неприятную точку, устроилась щекой на его плече. Обняла Сашу за пояс.

— Черт! Да, ты меня тоже хорошо изучить успела, — хмыкнул Ольшевский. — Права ты, котена, не до обеда было. Пошли есть, мне ж теперь покоя нет, и голод вдруг резко проснулся! — рассмеялся даже с каким-то облегчением, и вот так потащил ее на кухню.