Бог располагает!

Чувствовалось, что ее привязанность пережила погибшую страдалицу: сердца этих двоих остались неразлучны, тонкая нежная связь двух душ и поныне была все так же крепка, сколь ни глубока была пропасть, навек разделившая подруг.

— Нет, — вскричала она, — Христиана не умерла! Она живет во мне и не только во мне. И то живое, что от нее осталось, отомстит за гибель всего, что было убито. Пусть спит с миром, мы остались здесь за нее, и злодею не ускользнуть от нас!

При этих словах в ее внезапно потемневших глазах сверкнула молния.

— Прощайте, — сказала она. — Или до завтра, если вы еще будете в Ландеке.

На сегодня хватит. Я как вспомню об этом Самуиле, моя ненависть молодит меня на семнадцать лет, я теперь целый день не смогу говорить ни о чем другом. До завтра.

И она, поднявшись, направилась к прибрежным скалам; ее козы последовали за ней.

На следующий день она встретила цыгана с улыбкой, смягчившись и заметно повеселев.

Она первая подошла к нему и сказала:

— Вчера я слишком поспешно вас покинула. А все потому, что есть такое, о чем я не в состоянии рассуждать спокойно. Не стоит больше об этом толковать, давайте забудем о замке, о том, что здесь случилось.

Поговорим лучше о вас, о вашем прошлом, о ваших родных краях, где вы кочевали, о вольной бродячей жизни, которую и я тоже вела, когда была совсем маленькой. О! В голове у меня много диковинных воспоминаний о каких-то прекрасных городах, полных солнца, о лесах, похожих на храмы, где стволы деревьев подобны органам, о горах — истинных алтарях всеблагого Господа. А из тех городов, что вы повидали, какой вы любите больше всех?

— Венецию, — отвечал он.

— Потому что этот город не похож на все прочие. Это одинокий остров среди безбрежных вод.

И стоит он в открытом море.

— Город, где на улицах вода, не так ли? — спросила Гретхен, по-видимому силясь прояснить смутный образ, возникший в ее памяти.

— Да, — отвечал цыган. — Город, построенный рыбами.

— О, я припоминаю, — прошептала она. — И огромные площади! Громадные здания! Моя матушка тоже любила Венецию.

— Ваша мать жила там? А как ее звали?

— Она носила свою девичью фамилию — Гамба.

— Гамба! — закричал цыган. — Но это и мое имя тоже.

— Точно так. Но постойте. Ваша мать никогда не говорила вам, что у нее есть брат?

— Говорила, и притом весьма часто.

Но она повздорила со своим отцом из-за того, что полюбила против его воли. Вот она и бежала и с тех пор не подавала о себе вестей ни отцу, ни брату. А потом человек, которого она любила, умер, оставив ей дочь, то есть меня. Она бродила по городам и селениям со мной на руках, зарабатывая на жизнь жалкие гроши, пока один святой человек, пастор из Ландека, не взял ее к себе. Он ее наставил в вере, и благодаря ему она до самой своей смерти имела кусок хлеба.