Бог располагает!

Внешне она была весела и старалась своими заботами и преданностью развеять угрюмую скуку графа.

Полного разрыва между Юлиусом и Лотарио не произошло: все кое-как уладилось. Лотарио иногда приходил в графский особняк, а если сталкивался там с Фредерикой, он вздрагивал, как от потаенной боли, и спешил прочь, вспомнив о каком-нибудь неотложном деле. В проявлениях своей нежности к Фредерике и почтения к дяде он стал крайне сдержан. Казалось, он сердит на них чуть ли не в равной мере: на него — за данный приказ, на нее — за послушание.

Самуил открыто принял сторону молодых людей, пострадавших от ревности графа фон Эбербаха.

Он не стеснялся весьма резко заявлять Юлиусу в лицо, что так они не договаривались: первым условием его согласия на этот брак было то, что граф никогда не будет смотреть на Фредерику иначе как по-отечески, и не затем Самуил отдал ему свою дорогую приемную дочь, чтобы он сделал ее несчастной.

И поскольку Самуил говорил все это не таясь, не упускал случая упрекнуть Юлиуса и при малейшем поводе заводил речь о праве Лотарио и Фредерики любить друг друга и не скрывать своих чувств, они оба мало-помалу сблизились с ним, привыкнув видеть в нем своего подлинного покровителя.

Подозрения, которые Олимпия пыталась посеять в уме молодого человека, были теперь как нельзя более далеки от него. По всей видимости, Самуил был ему лучшим и надежнейшим другом в целом свете.

Предатель высказывал бы свои доводы в их защиту с глазу на глаз с ним, а говоря с графом, исподтишка признавал бы его правоту; но Самуил защищал Лотарио главным образом именно в присутствии Юлиуса.

Он действовал с поднятым забралом, не был двуличным и в особняке у Юлиуса говорил то же, что в домике в Менильмонтане.

Самуил навещал и Фредерику в Ангене. Он просил у нее прощения за то, что посоветовал ей согласиться на этот брак и связать свою юность с графом фон Эбербахом, оказавшимся столь несносным и угрюмым в своей агонии. Но он поверил слову старого друга…

Впрочем, как он утверждал, не стоит слишком уж сердиться на Юлиуса: зачастую в нем говорит скорее его болезнь, чем он сам. Светильник его жизни, прежде чем угаснуть, лихорадочно вспыхивает, бросая на все окружающее странный и ложный свет.

Тут вина скорее не Юлиуса, а его, Самуила: он должен был предвидеть, что в подобных обстоятельствах все неизбежно примет именно такой оборот, и не давать своего согласия на этот брак.

Но он ведь сделал это только ради счастья Фредерики.

Таким образом Самуил со дня на день все больше завоевывал ее дружбу. Она постоянно советовалась с ним и поступала теперь не иначе как в соответствии с его мнением.