Бог располагает!

«Да, — с горечью сказал он себе, — видно, я теперь обречен всюду находить пустые комнаты и пустые сердца!»

Он уронил голову на руки. Несколько горячих капель выкатились из-под век, увлажнив его исхудавшие пальцы, и на душе немножко полегчало.

«Что за безумие с моей стороны, — подумал он, — так влюбиться в это дитя! Я, умирающий, и она, так недавно рожденная! Январь прельстился маем! Дурак! Мне надо кончить жить, чтобы она могла начать. Нам не дано встретиться».

Но внезапно расположение духа у него резко переменилось, и он, вскочив с места, закричал в бешенстве:

— Презренная! Я сделал для нее все, она все сделала мне во зло.

Она отравила последние дни, которые мне еще оставались, тогда как я готовил ей долгую жизнь, полную богатства, радости, любви. Она не смогла потерпеть всего несколько недель. Она и ее сообщник объединились, чтобы нанести мне удар, чтобы убить меня. Но пусть они остерегутся! Я покараю их. Она… о, я использую то, что она моя жена: я ее запру, заставлю страдать, она у меня узнает, что значит оскорбленный супруг! Я обойдусь с ней без всякой жалости. А мерзавца, отнявшего ее у меня, я убью!

Он сбежал по лестнице вниз и устремился к своему экипажу.

Лакеи из ангенского поместья болтали с кучером. Этот столь внезапный отъезд Фредерики и г-жи Трихтер, приезды и отъезды сначала Даниеля, потом графа, его бледность, бросившаяся всем в глаза при его появлении, — все заставляло их подозревать крушение этого брака, и на их физиономиях было то равнодушие, смешанное с любопытством, с каким слуги обыкновенно наблюдают катастрофы, постигающие их господ.

— В Париж! — приказал Юлиус.

Когда его экипаж приблизился к Сен-Дени, уже спускалась ночь. Проехав чуть дальше в ту сторону, где через Сену перекинут мост, Юлиус, охваченный внезапной мыслью, крикнул кучеру, чтобы тот остановился, и вышел из кареты, сам удивляясь тому, что пришло ему в голову.

— Подожди меня здесь, — бросил он вознице.

И он удалился; некоторое время он брел вдоль речного берега, совсем пустынного в этих местах и в такой час.

Последние проблески дня, постепенно поглощаемые ночной тьмой, отбрасывали на воду сумрачные блики, отливавшие потемневшей сталью.

Юлиус шагал так минут десять.

Там, где река резко изгибается, он остановился и огляделся вокруг.

У его ног в воды реки врезался маленький мыс, несомненно излюбленный рыболовами.

За его спиной возвышался холм, как бы оберегая эту узкую песчаную косу, в довершение укромности прятавшуюся под сенью крон тополиной рощицы.

Отсюда, насколько хватал глаз, не было видно ни единого строения.

У Юлиуса вырвался горький смешок.

— Хорошее местечко, глубокая вода, — сказал он.

И, бросив вокруг последний удовлетворенный взгляд, он спокойно возвратился к своему экипажу.

— Живо! — приказал он.