Бог располагает!

Что ей сделать, чтобы успокоить его? Как хоть отчасти отплатить ему той же монетой доброты, что он так щедро изливал на нее?

В чем Самуил более чем уверен, так это в том, что когда Фредерика была в Ангене, а Лотарио в Париже, она никак не могла помешать Лотарио направлять бег своего коня в сторону Сен-Дени по тем дням, когда, как ему было известно, она собиралась ехать в столицу. Также она не могла, по крайней мере если не хотела давать повод для пересудов, приказать своему кучеру не обращать внимания на племянника мужа, когда тот жестом приказывал ему остановиться.

Не в ее силах было и помешать кучеру рассказывать графской прислуге об этих встречах, случайному прохожему — увидеть, как она разговаривает на дороге с Лотарио, графу — узнать, что его приказания нарушают, и терзать себя самыми бредовыми подозрениями по этому поводу.

Оставалось лишь одно средство: сделать так, чтобы между нею и Лотарио пролегли сотни льё.

Но каким образом? Просить Лотарио, чтобы он ради преданности сделал то, что прежде совершил, движимый отчаянием: покинуть Париж и вернуться в Германию, пока смерть дяди не возвратит ему свободу? Это значило бы разрушить будущность Лотарио.

Лучшее, что могла бы сделать Фредерика, это уехать из Парижа вместе с Юлиусом. Но всякий раз, когда она заговаривала с мужем о том, чтобы отправиться жить в Эбербахский замок, Юлиус повторял то, что уже сказал ей в Ангене: он не может оставить Париж по причине, о которой не вправе сказать никому.

Таким образом, с одной стороны невозможность отъезда, с другой — невозможность остаться в Пчриже: вот в каком ложном и горестном положении оказалась бедная молодая женщина.

На этом месте своего повествования Самуил приостановился, наблюдая за впечатлением, которое эта речь производит на Юлиуса. Тот оставался немым, недвижным, мрачным. Всеми силами души желая заставить его заговорить, вырвать вожделенную новость у него из глотки, Самуил попытался прибегнуть к упрекам и прямому допросу.

— Вы оба без конца ныли и сетовали, что Лотарио, что ты, — продолжал Самуил. — Вы ни о чем, кроме себя, не думали, даже не соизволили заметить, что есть некто, кого стоит больше пожалеть, чем вас, — это Фредерику.

Все ваши грубые, ревнивые страсти отзывались на ней. А ведь она женщина, дитя, бедное нежное создание, так недавно пришедшее в этот мир, безупречное и чистое, вы же оба предприняли все возможное, чтобы сделать ее существование столь печальным, как только можно вообразить.

Ты! В особенности ты! Какого черта ты на нее злился? Все боялся, не видится ли она с Лотарио? А она ничего иного не желала, как только покинуть его, уехать за триста льё отсюда! Это ты не пожелал сдвинуться с места.