Бог располагает!

Но в том безвыходном положении, в каком находился Лотарио, это не смущало его: он не мог пренебрегать даже малым шансом.

К тому же Олимпия говорила все это так проникновенно, с такой убежденностью, что на миг он и сам уверовал в ее всемогущество. Теперь же, когда она стала его последней надеждой, у него были куда более веские основания верить ей.

Итак, он остановил своего кучера и велел ехать на набережную Сен-Поль.

Было чуть более часа дня, когда он попросил слугу доложить певице о его приходе.

Когда он вошел, Олимпия с первого взгляда была поражена его удрученной физиономией.

— Что случилось? Что с вами? — бросилась она ему навстречу.

— Вы меня просили ничего от вас не скрывать…

— Ну?.. — нетерпеливо перебила она.

— Ну, со мной случилась большая беда.

— Говорите же скорее! Что именно? — побледнела она.

— Да вот… — начал Лотарио.

И запинаясь от горя и стыда, он поведал ей о публичном оскорблении, нанесенном ему его дядей.

Пораженная, Олимпия выслушала его, не говоря ни слова.

Когда он кончил, она спросила:

— И вы не догадываетесь о причине гнева вашего дяди?

— Не имею ни малейшего представления, — вздохнул Лотарио.

 — Все, в чем я бы мог себя упрекнуть по отношению к нему, и вы об этом знаете, это те два или три раза, когда я подстерег Фредерику на ангенской дороге, после того как он запретил нам встречаться наедине. Я был верхом, она в карете. Каждый раз мы позволяли себе поговорить минут пять. Душой клянусь, других провинностей за мной нет. Ведь не может быть, чтобы из-за такой пустяковой причины дядя дошел до подобных крайностей.

— О! — прошептала Олимпия. — За всем этим стоит Самуил Гельб.

— Господин Самуил Гельб ничего против нас не имел.

— Дездемона и Кассио невинны, — отвечала певица, — и все же Отелло, наслушавшись речей Яго, решается их убить. Говорила же я вам, что этому человеку нельзя верить!

— За что ему на меня сердиться? — недоумевал Лотарио.

— Злые не нуждаются в особых причинах, чтобы ненавидеть. Им хватает собственной злобы. К тому же вы отняли у него женщину, которую он любил.

— Я ее не отнимал, он сам мне ее уступил. Если его приводила в ярость мысль, что будущее Фредерики принадлежит мне, у него было самое простое средство этого избежать: оставить ее себе.

— Иногда люди, уступив, начинают после жалеть о своей щедрости. Впрочем, возможно, что у него были свои резоны, которые нам неизвестны. Я не берусь объяснять вам, как ткутся адские тенета. Но вот что: я знаю его и знаю графа фон Эбербаха. Могу вам поручиться, что в перчатке, ударившей вас по лицу, была рука Самуила Гельба!

Перед такой непреклонной убежденностью Лотарио заколебался.

— Верьте мне, — настаивала она. — Есть факты, о которых я не хочу вам рассказывать, хотя они бы вас убедили.