Бог располагает!

Эти стычки были лишь предвестием боя.

Многочисленные, хорошо вооруженные пехотные патрули то и дело проходили по улицам, бульварам, набережным. Их пропускали.

Слышались выкрики: «Да здравствует пехота!» и «Да здравствует Хартия!»; кричавшие стремились каким-нибудь образом присоединить армию к восстанию.

Монархия и народ смотрели друг на друга, готовясь сойтись врукопашную.

Чувствовалось, что борьба предстоит жестокая и решающая.

В воздухе сквозил какой-то неясный трепет — признак надвигающейся грозы.

Самуил попробовал перейти к решительным действиям.

Он зашел в первую попавшуюся лавку продавца тканей, купил три куска — красный, белый и голубой, приказал сшить их вместе, прикрепил то, что получилось, к концу палки и вышел на улицу, размахивая этим трехцветным полотнищем.

Последние отблески уходящего дня еще не успели угаснуть. Появление этого знамени, которое люди не видели уже пятнадцать лет, знамени, напоминавшего о стольких славных победах, произвело на толпу громадное впечатление. Казалось, после стольких лет унижений и покорности вдруг возвратилось их прошлое.

Париж словно пробуждался от монархии как от дурного сна.

В то же мгновение город облетела весть, подобная удару молнии, после которого начинается ураган.

Командование парижским гарнизоном только что было поручено Мармону, герцогу Рагузскому.

Это имя, синоним иноземного нашествия, напоминающее о Ватерлоо, о поругании отчизны врагами, о казаках, проносящихся по площадям наших городов с пиками наперевес, о Франции, истекавшей кровью из сотен ран, о наших разграбленных музеях, об оскверненном знамени, обо всех невзгодах и унижениях родного края, — это имя было как перчатка, брошенная в лицо самому величию нации. С этой минуты дуэль стала неизбежной.

Речь шла уже не об интересах избирателей или о газетах, но о национальной чести.

Народу теперь предстояло проливать кровь, чтобы расквитаться не за ордонансы, а за Ватерлоо.

— Долой казаков! — закричал Самуил. — На баррикады!

Крик Самуила прокатился по городу грозным, на ходу разрастающимся эхом.

Однако уже настала ночь. В такой темноте мало что можно было сделать. Но все готовились к завтрашнему сражению.

Всю ночь выворачивали булыжники из уличных мостовых и возводили баррикады.

На следующий день, то есть 28-го, бой разгорелся уже всерьез. Учащиеся Политехнической школы высыпали на улицы и смешались с толпой.

Господин Тьер при первом же ружейном выстреле счел уместным совершить прогулку в Монморанси, где и обосновался в загородном доме г-жи де Куршан.

Самое кровавое побоище завязалось у ратуши.

Восставшие, прячась за парапетом левого берега, обстреливали швейцарцев, защищавших Гревскую площадь.