Бог располагает!

Знаете ли вы, что в основе всего этого, быть может, таится такая цель, как освобождение народа и даже более, чем одного народа, — человечества? И неужели тех, кто имеет столь далеко идущие замыслы, может остановить какая-то дурацкая щепетильность? Когда это было, чтобы великие умы в своих грандиозных планах связывали себя догматами, почерпнутыми из катехизиса, и ребяческими понятиями о честности и правилах приличия? Или вы воображаете, что Цезарь был щепетилен? Что вы сказали бы о Наполеоне, чувствительном, словно девица, и не смеющем пролить кровь цыпленка? Впрочем, тут нечего пространно рассуждать: мы же не убьем этого человека, его прикончит болезнь, только и всего. И полно говорить о таких пустяках.

Фортуна не любит робких, тех, кто краснеет и смущенно лепечет, оказавшись лицом к лицу с ней. Нет, ее подобает встречать гордо, а уж вам-то, дерзкой и проницательной лицедейке, тем более не пристала глупая совестливость пугливых буржуа. Надеюсь, вы не из породы тех болванов, которые считают, что нельзя украсть целую провинцию, поскольку неприкосновенна мельница. Нет, я уверен, что имею дело с человеком, равным мне. Потому и говорю с вами без обмана и уверток, с открытым забралом. А теперь жду вашего ответа.

Сделав над собой огромное усилие, Олимпия произнесла:

— Скажите мне еще только одно. Если я отвечу «нет», если откажусь сделать свою душу ставкой в той ужасной игре, которую вы мне предлагаете, что вы сделаете тогда? Будете ли упорствовать в своем намерении завладеть состоянием графа фон Эбербаха или откажетесь от этого?

— Прошу прощения, сударыня, — холодно возразил Самуил, — но мне кажется, что тогда это уже не будет вас касаться. Вы вольны устраниться, но и я буду волен действовать. Думайте.

— Сударь, — сказала певица, — прошу вас дать мне день на размышление.

— Нет, сударыня, в делах подобного сорта отсрочки недопустимы. Будучи объяснены, они должны решаться тотчас.

— Стало быть, — уточнила она, — вы будете вольны действовать и без меня?

— Что ж! — резким, решительным тоном объявила она. — Я согласна.

— Ну то-то же! — вскричал Самуил с насмешливым торжеством.

Он подошел к столу, на котором стояла чернильница, и вытащил из кармана лист гербовой бумаги.

— Что вы делаете? — спросила Олимпия.

— Ничего особенного, — промолвил он. — Нам надо дать друг другу некоторые гарантии.

И он стал писать, в то же время читая вслух написанное:

Он помедлил, потом продолжал:

— Это верно, — согласилась Олимпия.

Спрятав бумагу в карман, Самуил поднялся:

— Сударыня, мне остается только поблагодарить вас и поздравить. Я покидаю вас, чтобы безотлагательно приняться за наше дело. Но мы скоро увидимся. Имею честь откланяться, госпожа графиня.