Бумажные крылья

Она его за собой потянула... на тот свет. Нас с братом сиротами оставила. И я каждый день мечтал, что все это дурной сон, и она вернется!

– Вадь, я ж не знала. Ты мне о себе не рассказывал. Ты куда?

Куртку набросил сверху толстовки и на улицу вышел. Слышит, за ним бежит, и шаг ускоряет.

– Вааадь, куда ты? Ты вернешься?

«А куда я денусь? Если ты в МОЕМ доме торчишь».

На сотовый смска пришла, он развернул дисплей к себе: «Жду твой ответ. Через два дня сходка. Ставки такие тебе и не снились. Многие на тебя поставят».

И тут же сунул аппарат обратно в карман.

Вадим натянул капюшон на глаза, пиная лужи носком кроссовки, а на душе, как там наверху – пасмурно и беспросветно. Дерьмовый мир, и люди в нем дерьмовые. Надо было вышвырнуть ее, едва она переступила порог его дома, но сработало адское желание увидеть поверженной ту, что затеяла с ним войну.

И он увидел, но никакого чувства триумфа не испытал. Вспомнилась его собственная мать. Всегда красивая, светловолосая. с неземной улыбкой и в неизменном белом платье, развевающемся от ветра. Он часто ее вспоминал, иногда даже разговаривал с ней. Просил не забирать отца с собой. Но, видно, ей там было слишком одиноко, а ему слишком одиноко здесь без нее. И бутылка заменила ему и детей, и умершую жену, и весь мир в целом. Пока так и не умер с ней в руках на диване рядом с двухлетним сыном, играющимся на драном ковре стеклами от разбитого стакана, и с полыхающей сковородкой на кухне. Соседи вызвали пожарных. А Вадим на работе был и звонка сотового не слышал. Ему тогда было семнадцать. Почти восемнадцать. Социальные работники сочли его неподходящим на роль опекуна и забрали брата в детдом. Никто не поверил, что пацан вкалывал и поэтому отсутствовал дома, а соседи сказали, что Вадим агрессивный, злобный, и компания у него из одних бандитов. Он их в дом водит и распивает водку вместе с отцом. Если бы он тогда мог – спалил бы весь проклятый дом. Квартира оказалась неприватизированной, а Вадим давно выписанным из нее и прописанным у тетки. Ушла жилплощадь государству, всем было насрать, что семнадцатилетний подросток остался на улице. Тетка Маня его брать в свою одну комнату не спешила, сказала – и так тесно. Попрощалась с ним на кладбище, пирожков вручила, перекрестила и сказала заходить, если что. Он не зашел ни разу.

Никакого значения тогда не имело, кто и кого не понимает, кто и что сказал и как воспитывал. Все это так мелочно, так капризно и избалованно. Вадиму тогда хотелось только одного – повернуть время вспять и не дать отцу умереть, быть рядом, а не таскать ящики с овощами на временной подработке в супермаркете. А еще он бы тысячу раз сдох сам, лишь бы хотя бы на мгновение его мать оказалась жива и просто взяла его за руку.