Чижик - пыжик

Квартиру разглядывает, точно ни разу здесь не была. Руки, наверное, чешутся, готовы хватать все подряд.

— Все будем забирать? — спрашивает она с азартом.

— Нет. Мебель оставим хозяевам.

Ира на полном серьезе слушает меня.

— Только деньги, да?

— Да, — отвечаю я и иду через зал в родительскую спальню.

— Они там, в кабинете, — подсказывает Ира, не отставая от меня. Первый раз воровать — это еще и боязно.

— Эти оставим хозяевам на мелкие расходы, — говорю я и сажусь на корточки у радиатора.

Он громоздкий, из девяти секций. Справа две пробки, восьмигранные.

Их не так давно выкручивали и подкрашивали. Я достаю разводной ключ, регулирую его под гайки.

— Зачем он тебе? — удивленно спрашивает Ира.

Сокровища семейства Яценко были завернуты в целлофан и перевязаны на концах, как колбаски. Колбасок было пять. В трех — наша капуста, в одном — заморская, в последнем — царские червонцы. Сколько же их наштамповал император всея?! На своем воровском веку погрел я в руках пару сотен таких. А сколько их конфисковано, переплавлено? И все равно не переводятся, бродят от хозяина к хозяину, из тайника в тайник.

— Вот сволочи! — гневно произнесла Ирина. — А в долг не допросишься, все прибеднялись!

— Боялись привлечь внимание.

— И правда, Рокфеллер… — говорит она после некоторого раздумья.

— Петька. Говорил, что будет богатый, как Рокфеллер.

Сравнила хуй с пальцем! По совковым меркам его папаша был богат. И еще по меркам какой-нибудь Гвинеи-Биссау. Там бы он был важной птицей, ходил с золотым кольцом в ноздре.

Я закрутил гайки. Уверен, что это не единственный тайник. Должны быть на даче и в огородах бабулек, мамаш Петькиных родителей.

Мне на первый раз хватит. Этого мало за неполный год отсидки, но есть смягчающее обстоятельство: подтолкнули меня на путь истинный. Я завернул добычу в газету и положил в хозяйский пакет украшенный чахоточной красоткой. Чем проще выглядит, тем меньше внимания привлекает.

— Пошли, — позвал я Иру.

Она стояла перед открытым шкафом и рассматривала шубы, лисью и седую норковую. В глазах было столько азарта, сколько у анархиста-беспредельщика при виде связанного мусора. Размер не ее, наверное, хочет их в клочья порвать.

Дитя, али не разумеешь, яко вся сия внешняя блядь ничто же суть, но токмо прелесть, и тля, и погуба?!

— Оставь их. Я с ними светиться не собираюсь.

— Сваливаем! — потребовал я.

— Нет! — повторила она, тупо глядя на шубы. — Их тоже возьмем.

Если хочешь ты носить шапочку из зайца, полезай ко мне на хуй и царапай яйца. Все остальное пресекается на корню. Я закрыл шкаф, обхватил Иришку за талию и понес на выход. Она отбивалась так, будто от хуя оттаскивал.