Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж

— Охотно, — сказал д'Артаньян, и сам страстно желавший любой ценой увести разговор от опасной темы. — Не удручайтесь незнанием географии, герцогиня, к чему ее знать дворянам, если есть кучера? Они всюду довезут… Есть вещи, в коих вы несравненно более сильны…

— Вы полагаете? — прищурилась герцогиня, улыбаясь ему нежно и загадочно, ухитряясь одновременно выглядеть наивной и искушенной покорительницей сердец (один бог ведает, как женщинам удается эти несовместимые крайности совмещать, но ведь удается же блестяще!). — И в чем же я сильна, по вашему мнению?

— В несомненном искусстве одним своим появлением разбивать сердца, — сказал д'Артаньян с воодушевлением.

Он уже совершенно успокоился — видел по поведению герцогини, что она не узнает в нем нескладного юнца из Менга, виденного мельком, искренне принимает за Арамиса.

— Бедный… — протянула герцогиня с видом чрезвычайно наивным и в то же время соблазнительным. — Неужели я, плутовка, не ведая того, разбила ваше бедное сердечко?

— С той минуты, как я увидел вас впервые…

Хорошо ей было требовать! А вот д'Артаньян при всей своей изворотливости оказался, пусть и в переносном смысле, приперт к стене: что, если Арамис, чтоб его черти взяли, по примеру иных влюбленных в письмах к предмету своей страсти подробнейшим образом описывал свои переживания? И упомянул-таки, где увидел герцогиню впервые? И если сейчас д'Артаньян назовет совершенно другое место и время…

Он все-таки отыскал выход. Сказал многозначительно, пожирая ее восхищенным взглядом:

— Вы сами прекрасно помните, герцогиня, что же мучаете меня и требуете глупых подробностей? Какое они имеют значение теперь, когда вы ответили, наконец, на мои чувства…

И, рассудив, что каши маслом не испортишь, он шагнул вперед с явным и недвусмысленным намерением заключить герцогиню в объятия — для чего ему вовсе не пришлось делать над собой усилие. Неисповедимы пути мужской логики — и д'Артаньян даже после подсмотренных им забав герцогини со служанкой чувствовал к красавице Мари не менее сильное, чем прежде, влечение — а то и более разгоревшееся. Было в этом чувстве что-то от странной, опасной, безумной и чуточку извращенной тяги броситься головой вниз в бездну, которая порой охватывает человека, поднявшегося на вершину башни или горы…

Сейчас, глядя в глубокие карие глаза, д'Артаньян вспомнил это чувство, иногда охватывавшее его на гасконских горных кручах…

Красавица проворно вырвалась из его объятий, так и не сомкнувшихся. Встав в сторонке с видом смиренницы, она погрозила пальцем.

— Милый Арамис, вы торопите события…

— Мари, — сказал д'Артаньян, ничуть не играя.