Дядя самых честных правил 5

— Ой, Костенька, что-то нехорошо мне, — Настасья Филипповна схватилась за грудь, — устала я. Прилечь надобно да поспать маленько…

Вот только меня было не провести — слишком уж демонстративно и наигранно она пыталась уйти от разговора.

— Настасья Филипповна, я ведь всё равно получу ответ. Не сегодня, так завтра. Лучше уж не оттягивайте и скажите сразу.

Ключница посмотрела на меня жалостливым взглядом.

— Костенька, плохая это тайна, страшная. Не надо её трогать, очень тебя прошу. Сколько лет прошло, быльём всё поросло, зачем ворошить?

— Страшные тайны, Настасья Филипповна, это мой профиль. Тем более когда они в моём доме.

Она ещё поупиралась несколько минут, пытаясь отговориться плохой памятью да свалить всё на покойного Василия Фёдоровича. Но я настойчиво требовал рассказать всё как есть, и ключница начала сдаваться.

— Василий Фёдорович мне строго-настрого приказал забыть. Такое пообещал, ежели хоть словечко кому скажу, что я ночь спать не могла.

— Дяди с нами больше нет. А мне, как наследнику, вместе с усадьбой и тайны достались. Рассказывайте, Настасья Филипповна, всё, что знаете.

— А может, не надо, Костенька? Мне-то совсем немного осталось, а тебе жить да жить. Вдруг…

— Вот именно. Если вдруг выплывет этот секрет, а я чего-то важного не знаю? Очень много плохого может произойти. Давайте, Настасья Филипповна, вспомните, что там случилось.

— Да и вспоминать особо нечего, — вздохнула ключница, — Василий Фёдорович тогда в Петербурге служил. И тут приезжает от него этот, с младенчиком. Мне суёт, говорит, Василий Фёдорович приказал заботиться и никому не говорить. Даже глазом не давать увидеть.

Ненадолго замолчав, Настасья Филипповна налила себе чая, но пить не стала, а только крутила чашку в руках.

— Я сначала злилась сильно. Вот, думала, нагулял ребёнка от какой-то кикиморы. Даже прикасаться к девочке не хотела. Да только мне бог детей не дал, а она лежит, смотрит голубыми глазками. Ручки ко мне тянет, угукает… Вот сердце и не выдержало. — Настасья Филипповна утёрла набежавшую слезу. — Лето цельное растила как свою. А осенью Василий Фёдорович приехал.

Лицо ключницы стало напряжённым, и она замолчала. Я не торопил, чувствуя, что ей неприятно вспоминать давние события.

— Едва из кареты вышел, — продолжила Настасья Филипповна, — даже плащ снимать не стал, потребовал отвести себя к ребёнку. Встал над колыбелью, страшный, глаза чёрные, волосы чуть ли не дыбом. Стоит, смотрит на малышку и молчит. Меня аж мороз по коже продрал, как поняла, что он удумал. И вижу, ошиблась — не его это дочка.

Вытащив красный в горошек платок, ключница громко высморкалась.

— Я на колени бухнулась да и говорю: Васенька, миленький, не бери грех на душу! Не отмолю тебя от такого! А он как закричит.