До последнего солдата

— Разве что получил подкрепление и решил, что стоит еще раз навалиться на нас атакующей лавой?

— Или просто решил отсидеться. Три часа на передовой без стрельбы — считай три часа райской жизни: без пуль и страха. На войне они ценятся уже хотя бы потому, что в эти часы война как бы проходит мимо тебя, а то и вовсе без тебя. Гансы — они хоть и немцы, а размышляют, считай, по-нашенски.

— Ну и божественно! Передышка германцев — это и нам передышка. Но как только здесь появится новое подразделение, придется повоевать. Так что молись, старшина, чтобы этот самый гауптман…

— Ганке, — подсказал Кобзач, — Вильгельм Ганке.

— Ты-то откуда знаешь? Неужто фамилию запомнил?

— Что ж тут знать-запоминать? Документы-то его у меня остались. Офицерская книжка. Еще какие-то бумаги, вроде как на питание, и все прочее… — извлек старшина из внутреннего кармана шинели портмоне бывшего пленного, — вот оно все.

Поначалу Беркут удивленно уставился на Кобзача, а принимая документы, расхохотался. Ситуация и в самом деле получалась комическая. Уходя из плена, гауптман то ли не решился заикнуться о документах, чтобы не усложнять ситуацию, то ли, пораженный любезностью красноармейского офицера, попросту забыл о них.

В то время как ему, Беркуту, и в голову не пришло оставить офицерскую книжку Ганке в качестве залога, и таким образом добиваться, чтобы тот в точности выполнял их договоренности.

— Что ж ты молчал, старшина? Почему не вернул документы Ганке?

— А мы сначала посмотрим, как он нам служить будет. А потом еще подумаем: отдавать, или пусть у фюрера своего новые выпрашивает. Ему бы спасибо сказать, что волчью шкуру с него не содрали.

— Да уж, странные складываются у нас отношения с этим гауптманом.

— За которые гестапо — если только там узнают о его пленении и переговорах, — с удовольствием спровадят его в концлагерь. Или просто пристрелят перед строем, для острастки. Как думаете, капитан, немцы перед строем офицеров своих расстреливают?

— Видеть подобного не приходилось, — проворчал капитан, отлично понимая, что то же самое Кобзач мог бы предположить и по поводу его, Беркута, отношений с НКВД. — В данном случае до этого, очевидно, тоже дело не дойдет. — Кстати…

Беркут хотел молвить еще что-то, но в это время Кобзач резко оттолкнул его за каменистый уступ и сам рванулся вслед за ним, прижавшись между капитаном и каменисто-глинистым наростом.

— Что случилось? — спросил капитан после нескольких секунд настороженного ожидания.

— Что-то блеснуло. То ли бинокль, то ли прицел снайпера.

— Будем надеяться, что бинокль. Иначе вслед за блеском прицела последовала бы вспышка выстрела.

— Но это могла быть и уцелевшая, спасенная тобой, старшина, линза очков гауптмана.