Доберман

Он даже мне ни разу не признавался, а я с ним целые годы… Что уж говорить о тебе – собачонке?

Мира улыбнулась. Ее улыбка была довольной, сладкой и теплой. А глаза засияли. Внутри она ощутила гордость, триумф. Она насмехалась над Карин.

– Он уже признавался мне в любви. Первым. И несколько раз.

Карин рассмеялась. Наигранно и истерично.

– А ты проверь, – спокойно сказала Мира. – Спроси своего любимого Адриана. Кого он из нас выберет?

– Неужели? – протянула Карин.

Она стала медленно расстегивать рубашку. Райз удивленно за этим наблюдала.

– Если он так любит тебя, – продолжила девушка, – то зачем же провел со мной прошлую ночь?

Мира увидела засосы на груди и ключицах Д’юппон. Они были замазаны толстым слоем тонального крема, но все равно хорошо просвечивали.

Райз охватили грусть и отчаяние. Он правда сделал это? Правда провел ночь с Карин и оставил все эти засосы?

Спокойно! Спокойно, девочка. Этому есть объяснение. И его даст Адриан, когда явится.

– Что, уже не так уверена в себе? – усмехнулась Карин.

Дверные замки снова защелкали. Спустя секунду вошел довольный Доберман. Он, слегка побитый и взъерошенный, держал в одной руке какой-то пакет с продуктами, в другой ключи. Он прошел в коридор.

– Мира, папочка дома!

Едва парень вышел из-за угла, как на него уставились две пары глаз. Он застыл. Улыбка медленно сползла с лица.

– К-Карин? – выдавил он.

– А вот и наш дамский угодник! – торжественно произнесла Карин.

Она запахнулась и направилась к нему походкой от бедра.

– Родной, тут одна из твоих баб все никак не уймется!

Но она не успела подойти к Адриану. Он подскочил к Мире, закрыв ее рукой, как бы защищая.

– Она тебе ничего не сделала? – тихо спросил он.

Карин замерла. Ее глаза округлились.

– Рин?… Рин, что ты делаешь? Зачем говоришь с ней? Ты защищаешь ее? От кого? От меня?…

Райз сделала шаг назад, чувствуя беду. Ничего! Адриан переживет. Ему предстояло пережить нечто еще более страшное – допрос. Допрос с пристрастием об источнике этих засосов.

– Послушай, Карин. Давай без истерик. Ты же сама прекрасно понимала – это были указания моего отца. Не мои. Я не хотел и не хочу жениться на тебе.

Она скрестила руки на груди. Губы задрожали.

– Но как? Мы же… Мы же встречались раньше. И нас сосватали. Мы уже помолвлены!

– Будет! – рявкнула она. – Будет! Все будет так, как запланировано! Ради чего ты хочешь все разрушить?!

Адриан сглотнул. Но ему не было жалко. Он привык не испытывать к людям жалости. Не столько от жестокости, сколько из чести. Жалость – унижающее чувство. Клейн не давал себя жалеть и никого не жалел сам.

– Ради нее, – сказал он и указал за спину, на Миру. – И ради себя. Я не стану делать то, что мне велят. Я не буду твоим мужем. Я не брошу Миру.