Хаски и его Учитель Белый Кот, Том II

На самом деле совсем неважно, чему та битва научила меня, главное, что Учитель научился болеть сердцем за других людей! Да?!

Чу Ваньнин вздрогнул, в его глазах отразилось смятение, но он уже не мог отступить и увильнуть от этого разговора.

Улыбка на лице Мо Жаня становилась все более и более гротескной, безрассудной и жестокой.

Наконец-то он мог наброситься на Чу Ваньнина, кусать и рвать его плоть, вцепиться в горло и переломать кости. Внезапно он почувствовал такое воодушевление и восторг, что не смог сдержать свое ликование и рассмеялся в голос:

— Ха-ха-ха, отлично, просто превосходно.

Какая отличная сделка: один безымянный ученик в обмен на совесть образцового наставника Чу. Неужели образцовый наставник Чу научился беспокоиться о жизни окружающих его людей? Учитель, сегодня я наконец-то почувствовал, что Ши Мэй умер не зря!

Хотя Чу Ваньнину удавалось сохранить внешнюю холодность и невозмутимость, услышав этот хохот, что закружил вокруг него, словно стервятник над жертвой, он невольно вздрогнул.

— Мо Жань…

— Это ведь даже хорошо, что Ши Мэй умер! Его смерть в обмен на ваши принципы и чувство долга! Выходит, он отдал жизнь за благородное дело!

— Мо Жань, ты…

Перестань смеяться.

Не нужно говорить это все снова.

Но он действительно не мог произнести ни слова. Чу Ваньнин просто не мог… не мог принести извинения и молить о понимании, так же, как не мог снисходительно упрекать этого ученика, который чуть не сошел с ума от горя. Не мог сказать: ты ошибаешься, дело не в том, что я не хотел спасать его, просто тогда у меня в самом деле больше не оставалось духовных сил.

Моя рана была такой же тяжелой как у него, и если бы я потратил еще хоть каплю духовной силы, то стал бы основанием могильного кургана из тысяч павших по моей вине людей и жалким прислужником в Призрачном Царстве.

Но Чу Ваньнин стеснялся произнести это вслух.

Возможно, потому что ему казалось, что это будет жалким признанием его слабости.

Или, возможно, он чувствовал, что в сердце Мо Жаня нет для него места, и его смерть в самом деле ничего не значит в сравнении с гибелью нежного и доброго Ши Минцзина.

Поэтому, в конце концов, Чу Ваньнин старательно подавил дрожь в голосе и с трудом, слово за словом, тихо выдавил:

— Мо Вэйюй, как долго ты собираешься сходить с ума?

— …

— Давай вернемся.

Но воспоминание о пережитом горе уже раздуло пламя гнева. Горло Мо Жаня горело от соленой горечи, которая искала выхода.

— Ши Мэй отдал свою жизнь не ради спасения такого безумца, как ты!

— Слова Учителя неверны, — с безумным смешком ответил Мо Жань. — Разве Ши Мэй пожертвовал своей жизнью ради меня?

Как змея, скорпион, пчела и муравей — каждым словом он кусал его, наполняя сердце ядом.