Хозяйка расцветающего поместья

— Если получится, — согласилась я.

Даже если оставить в стороне, что торговаться с родственницей не слишком красиво, цена выглядела приемлемой. Да и не все одной рыбой жить. Пусть будет и сыр. На заработанное куплю банки, соль и сахар. Здесь знали пастилу и варенье, но никто не делал цукаты и зефир — вот еще один уникальный товар для Медведева. А ближе к зиме, когда будут резать скотину, переключусь на мясо и тушенку.

Срезая сирень — часть соцветиями, на настойку от суставов для Марьи, а часть с ветками, поставить себе в комнату, — я то и дело останавливалась, чтобы сунуть нос в душистые цветы, а может быть, спрятать слезы, норовившие навернуться на глаза. Виктор говорил, что любит сирень, и вот она цветет, а его где-то носит. По делам, но от этого было не легче. Конечно, я выберу самые красивые, самые душистые соцветия, поставлю ветки в кипяток и буду регулярно его менять — так сирень может простоять неделю, а если повезет — и больше, но кто знает, когда он приедет?

Никогда я не накручивала себя на ровном месте, а тут разнылась. Настроение скачет, словно у подростка. Я тряхнула головой, чтобы привести мысли в порядок: Виктор приедет, когда приедет, это не последняя сирень на нашем веку.

Голова закружилась, в глазах потемнело, я вцепилась в ветку. Да что это такое, я ж здорова как кобыла!

Вот именно. Здоровая. И со мной происходит то, что рано или поздно происходит с любой здоровой замужней женщиной. Да, если начистоту, я же давно подозревала, но отмахивалась от этой мысли. Утренняя тошнота и прочие прелести токсикоза меня миновали. Но запахи я воспринимала слишком остро, запасы соленых огурцов и квашеной капусты стремительно уменьшались — и вовсе не потому, что стояли с прошлого года. Да и к рыбке я регулярно норовила приложиться. На рыбу и соленья я и списывала то, что сшитые по весне платья стали тесноваты в груди.

Я медленно — чтобы снова не закружилась голова — положила срезанные ветки в корзину. Окликнула мальчишку на побегушках, велела отнести корзинку в мой кабинет. Настойку я поставлю сама, и о букете позабочусь, но сначала…

Я прошла в спальню, встала у зеркала. Руки дрожали, мешая разбираться с крючками на спине. Следовало бы позвать горничную, но я сейчас не хотела никого видеть. Нервно хихикнула, вспомнив, как лет в тринадцать, когда тело стало меняться, разглядывала себя перед зеркалом. Сейчас… Я смотрелась в него каждое утро, приводя себя в порядок, смотрелась — но не видела. Грудь набухла, ареолы потемнели. Я провела ладонью по пока еще плоскому животу, по темной полоске, устремившейся вниз от пупка. Одевшись, опустилась в кресло.

С одной стороны, мне хотелось прыгать от радости и визжать от счастья. С другой — в голос рыдать от страха.