Дверь на двушку

Его научил многолетний опыт общения с мамой. Еще в детстве он понял, что женщин надо слушать выборочно. Мелкие настроения у них меняются раз десять в сутки. Женщина может несколько раз в день сказать «Я люблю тебя меньше, чем вчера!», или ходить с трагическим лицом, или фыркать, или обижаться. Опытные учителя в школе в такие минуты зевают и говорят: «Петрова, выйди из себя и зайди обратно с нормальным лицом!» Но нервные, молодые, не очень уверенные в себе мужчины начинают страдать, накручиваться, переживать, хотя на самом деле это ровным счетом ничего не значит. В человеке надо ощущать постоянные ветра, а мелкие ветра так часто меняются, что опытные капитаны обычно даже не кидаются переналаживать паруса.

Гуля закрыла кран и тронула его пальцем, наблюдая, как падает тяжелая последняя капля.

– Мне снятся ужасные сны, – сообщила она. – Пересказывать даже не буду… Человек с содранной кожей – это почти приятный собеседник. Я радуюсь, если только им ограничится. А так и медузы, и стекло в меня вливают…

– Да. Сегодня мне снилось, что я внутри пустая и что в меня вливают стекло, чтобы эта пустота исчезла. И я пью… плачу, но пью, потому что понимаю, что нужно.

Гуля стояла у окна и беззвучно всхлипывала – только лопатки дрожали. Афанасий подошел и обнял ее сзади, коснувшись щекой теплого затылка. Так они и отражались в темном стекле: он – высокий, тонкий, изящный и она – похожая на встрепанную птичку.

– Все будет хорошо! – сказал Афанасий.

– Нет, не будет! – убежденно повторила Гуля. – Ты сам не захотел, чтобы все было хорошо… Ты принял решение за меня! Ты всего меня лишил… Я теперь пью стекло… ну и спасибо тебе за это… жму тебе лапу! Твой Бобик!

Афанасий, начавший незаметно доставать из кармана коробочку, пальцем задвинул ее обратно.

Он опасался, что Гуля вышвырнет семечко в окно. Она вообще была упрямая, хотя и любящая, и упрямство у нее было патологическое. Ты словно на стену натыкался. Мягкая Гуля делалась твердой как кремень. Проявлялось это не часто, но в каких-то пунктах она держала оборону вмертвую. Например, ее невозможно было завести в храм. Едва ли не сложнее, чем подвести к закладке. Она сразу ощетинивалась, начинала размахивать руками, что-то доказывать, и они поспешно отступали от этой темы, чтобы не поссориться.

Не говоря ничего о семечке, Афанасий ногой придвинул табурет, сел и посадил Гулю к себе на колени, чтобы она видела себя в темном стекле как в зеркале. Он убаюкивал ее как ребенка. Когда она начинала ворчать, он принимался дрожать коленями, словно она тряслась по камням на телеге с деревянными колесами, а когда голос у нее становился спокойнее, то ход колес-колен сразу делался плавным, они обрастали резиной, и камни превращались в спокойное асфальтированное шоссе.