Дверь на двушку

Ул всякий раз проверял, не охватит ли сияние воду, но вода даже не бурлила. Видно, закладке нужен был человек.

Недавний крик Ула «Бросай!» и резкое движение, которым он сопроводил его, испугали Илью. Маленький мыслитель у него на руках запоздало обнаружил, что голос у раздвоившейся мамочки звучит как-то странно. Примерно как у волка, который в сказке просит козлят открыть дверь.

Ул стал укачивать сына. С камня он слез в воду и смешно приседал и вставал в ней, погружаясь по грудь. Вода расходилась от них волнами. Яра торопливо разбросала оставшиеся закладки и с одной из них, с последней, подошла к Улу. Руку она держала на отлете. В ладони у нее находилось нечто, напоминающее сливу. Очень мягкая, в одном месте чем-то задетая или пораненная, слива источала сок. И запах ее был приятен.

– А эту ты почему не бросила? – спросил Ул.

– Это для Долбушина, – сказала Яра нерешительно. – Та самая… Бессмертия…

Ул заметил на руке у Яры сок и забеспокоился:

– А ты не того… не сольешься?

Яра покачала головой:

– Это плод из-за Второй гряды. Я разобралась. Он не так действует. Через руку с ним не сольешься. Надо откусить.

Ул продолжал с подозрением изучать сливу.

Яра приняла у него сына и прижала его к себе одной рукой так, что детская щека оказалась у нее на плече. Запястьем другой руки, той, что с закладкой, она касалась его спины. И слива была теперь совсем близко от ее глаз – такая притягательная, истекающая соком.

– Даже странно, – сказала Яра. – Держу закладку, которая могла бы сделать меня вечно юной! И знаю, что нельзя ее даже откусить. Даже языком коснуться, наверное, нельзя.

– Может, можно? – спросил Ул.

Яра покачала головой, с трудом оторвав от сливы взгляд. Даже теперь, когда она не смотрела на нее, слива неясно шептала какие-то слова, передавала мысли и образы… Они не были такими настойчивыми, как у других несвоевременных закладок. Им можно было сопротивляться, они не охватывали руку сиянием, не стремились достичь локтя, а потом и плеча, но все же их сложно было не слушать. Человек умирает, потому что клетки начинают ошибаться. А тут в руке у нее было бессмертие… Конечно, от разрывной пули в сердце оно не спасет, но старение и болезни станут невозможными. В запасе у нее появятся сто лет, двести, а возможно, и больше. И будут они годами молодости и силы.

Ах, как же трудно человечеству будет отказаться от этой сливы! Особенно в страдании, в болезни, в усталости, в замедлении мысли, в созерцании своего отражения, словно сползающего по стеклу старостью. Даже многие шныры согласятся откусить от сливы под самым благовидным предлогом. Например, я живу четыреста лет не для себя, а для служения ближнему. Добро чтоб делать. Ясно вам? Это вы гады, а я полезный! Чего там надо прожевать?

– Эй! – крикнул Ул.