Елена Троянская

Наш дворец, как любое греческое жилище, состоял из двух частей: мужской и женской, меньшего размера. На мужской половине главной палатой являлся большой зал с плоской крышей, разделенный двумя рядами колонн на три части, из которых средняя была самой большой. В ней был устроен очаг. За главной палатой находились помещения поменьше. Широкая дверь вела из главной палаты в женскую половину. Она включала просторную рабочую комнату, где до пятидесяти служанок могли заниматься своей работой, комнаты детей, спальню главы дома и его жены. Над мужской и женской половинами был надстроен верхний этаж, разделенный на небольшие покои. Под нижним этажом тянулись просторные кладовые, где хранились различные запасы и семейные драгоценности: дорогие одежды, серебряная и золотая утварь.

По мере приближения к внутренним покоям число охранников увеличивалось, но я решительно шла вперед.

До меня донесся голос отца. Он у себя! Значит, мне удастся поговорить с ним! Я расскажу ему, как мне хочется выйти за пределы дворца. И тут я разобрала свое имя. Я остановилась и прислушалась.

— Елена… Можем ли мы решиться на это? — спрашивал отец. — Это будет равносильно признанию.

О чем он? Мое сердце замерло, потом заколотилось как бешеное.

— А сам ты как думаешь? — послышался голос матери. — Она получит гораздо больше, если…

— Знаю, знаю! — прервал отец. — Я отдаю себе отчет.

В его голосе послышалась горечь.

— Но можем ли мы, можешь ли ты дать исчерпывающие доказательства? Потребуются доказательства…

— Достаточно взглянуть на нее! — с гордостью ответила мать.

— Конечно, красота… Но это еще не доказательство. Ведь и ты, любовь моя, тоже необыкновенная красавица!

— А волосы? Цвет ее волос!

При чем здесь волосы? Я ничего не понимала.

— Этого недостаточно. Других доказательств у тебя нет?

Вместо ответа последовало молчание: видимо, других доказательств не было.

— Как же глупо ты поступила! — с досадой проговорил отец. — Надо было попросить что-нибудь вещественное!

— Если бы ты пережил такое, ты бы понял, что рассуждаешь как глупец!

— О да, конечно! Я глупец, глупец!

Дальше разговор пошел по обычной колее, накатанной во время их частых перепалок, и я поняла, что больше ничего интересного не услышу. Я решительно вошла в комнату и с порога заявила, что хочу выходить из дворца, гулять, видеть, что творится в мире. Мать с отцом нахмурились и сказали, что это невозможно. Отец добавил, что я мала для таких прогулок, мать — что все есть во дворце, а чего нет, того мне и не надобно.

Я росла. Мне исполнилось восемь лет, потом девять. Из дворца я по-прежнему не выходила, но к затворничеству приспособилась: подтащив бревно, прислоняла его к стене, забиралась на ее край и подолгу любовалась долиной Еврота.